Стол предусмотрительно накрыт под навесом. Опять моросит. Не дождь – а так, намек. туман приглушает черное сияние озера, обволакивает осоку, прячет водомерок, только камыши любопытно выныривают и кивают бархатными головами. Рассаживаемся на длинных деревянных скамейках. Майор постарался: угощение царское. Офицеры за нами ухаживают, добросовестно ведут светскую беседу. Дамы любезно снисходят до военной тематики.
– Я так мечтала покататься на танке!
– Организуем, – обещает майор.
– Ой, а я стрелять хочу. По мишеням.
– Организуем.
– А вдруг мы узнаем военную тайну? Мы никому не скажем!
– А правда, что в армию берут умственно отсталых?
У стола суетится солдатик: приносит шашлыки, меняет грязную посуду. Обслуживает как официант, только неопытный. Смущается и оттого неловок. Он совсем мальчик – лопоухий, веснушчатый, худенький. тоненькая шейка беззащитно тянется из великоватого ворота. Наконец приносит чай и торт, щедро украшенный белыми лебедями и жирными масляными розами.
– Эй, как вас там? – капризно тянет певица.
– Фарид, – испуганно признается солдат.
– Так вот, Фарид. Я. такие. Помои. Не пью.
Чай действительно слабо заварен. В чашке плещется желтоватая жидкость. Уши Фарида становятся такими же алыми, как розы на торте. Он забирает злополучную чашку и идет в кухню.
– Стойте! – я вскакиваю и бегу за ним. – Фарид, подождите. Давайте сюда. Очень люблю некрепкий чай.
– А вы правда писатель? – робко улыбается солдат.
– Я дочь командира…
Ранним утром, пятого января, в ударивший накануне тридцатиградусный мороз еду я в психбольницу.
Праздники, не перевалив еще Рождества, словно выдохлись. И, прежде чем рухнуть через пару дней к неизбежной своей кончине, с ее агонизирующими фейерверками, отвратительно судорожным шампанским и пугающими собак ночными стрельбами, оцепенели теперь в ледяной взвеси.
В семь утра город почти не подает признаков жизни. В полутемном, промороженном, как рефрижератор, троллейбусе лишь я да кондуктор – нахохлившаяся груда тряпок на сварном насесте.
Водителя не видно. Его словно и нет вовсе. И легко представить, как неуправляемый, но неумолимо влекомый гигантским, укрытым в самой сердцевине ночи магнитом, мчит в никуда дребезжащий троллейбус, все убыстряя ход, мимо переметенных снегом остановок, по бесконечным черным улицам вечно ночного города…
Картина, скажем прямо, встает вполне себе безумная. Ну, да ведь я и сам большую часть своей жизни провожу на обочине здравого смысла, по ту сторону реальности, которая и на торной дороге не совсем то, что она позволяет о себе думать.
И маршрутом этим я езжу без малого двадцать три года. А сумасшедшие и вовсе мой хлеб…
Я психиатр. Веду прием в диспансерном отделении областной психиатрической больницы. Дважды признавался лучшим по профессии, имею высшую категорию, недописанную, в силу природной своей лености и недостаточной материальной мотивации, кандидатскую, кучу грамот и звание почетного донора.
Я здоров. Нахожусь, как известный персонаж, в самом расцвете сил, и ничего меня здесь особо не напрягает.
Место моей работы после ремонта сильно похорошело. Не так давно больничка с размахом отметила свое первое столетие, и от большого пирога нам тоже кое-что перепало.
Плитка, пластиковый водопровод, подвесные потолки сменили вздутый линолеум, облезлые, не крашенные со времен коллективизации стены и круглогодичную капель прогнивших труб.
Даже раздолбанные дорожки, по которым и посуху-то было не пройти, совместно с подвергнутыми трудотерапии больными к осени заасфальтировали.
Полгода диспансер лихорадило. Шум, пыль, долбежка. Регистратура ютилась в закутке, справа от входа, из которого на время убрали аптеку. толчея, неразбериха с карточками; очередь спускалась с лестницы, кольцами тянулась во двор.
Но уж теперь… Аптеку, правда, назад так и не вернули. Пусть сумасшедшие с рецептами по городу помотаются. Зато в фойе просторнее.
Открываю заиндевелую железную дверь. На первом этаже прохладно, светло, непривычно пустынно. В регистратуре вместо шатких стеллажей установлены теперь бутафорские сейфы со сдвигающимися дверцами и колесиками вместо ручек. Обновленная конструкция, вероятно, символизирует новый уровень защиты врачебной тайны.
За стеклом – одинокая регистраторша Амина.
– С Новым годом! – она глотает гласные и улыбается. Впрочем, улыбается Амина всегда. Даже в будни, когда сражается с клубящейся очередью.
За стойкой, напротив, под щитом с расписанием врачей – охранник в тельнике и камуфляже, он же вахтер Петрович, с полгода как уволившийся из армии прапорщик. У него круглое красное лицо, толстая серебряная цепь с крестом и испепеляющая страсть к зимней рыбалке.
Здороваюсь, беру ключи от кабинета. Даже сегодня он все о своем: подлещики, чебаки, окунь…
– Олег Петрович, голубчик, – говорю я по-отечески строго, – грань между увлечением и манией тонкая, как апрельский ледок…
