«…смертью храбрых… в 1999 году… во время проведения спецоперации… награжден… посмертно…»
Смотрю еще раз, не веря, в карточку: «Лопухин Леонид Петрович. 1980 года рождения…»
Звоню по внутреннему:
– Амина!! Мой больной не проходил?!
– Только что вышел…. А что вы на меня кричите, случилось что? – в голосе регистраторши сквозит неподдельная обида.
– Ничего…
Я кладу трубку, и на этом мои душевные силы иссякают. Даже сталь без присадок – штука довольно хрупкая.
И я достаю «Дойну».
Вытащив пробку, щедро, до стограммовой риски и выше, до краев, наполняю узкую лабораторную мензурку. Подхожу с коньяком к новому белому платяному шкафу, распахиваю створки.
С обратной стороны большое зеркало медсестры Леночки. Не люблю пить в одиночку.
Из зазеркалья на меня смотрит высоченный справный мужик в бутафорских роговых очках, толстом исландском свитере (дресс-кода у нас нет) и с седой щетиной на круглой розовой голове.
Во что мы верим, то для нас и реальность. И потому иногда, как антидот, необходима не вера и даже не хваленое мною доверие, а неверие!
Неверие даже очевидному. Но «…дедушка говорит: бурундук – птичка, значит, – летат?!» С этим-то что прикажете делать?
А выкусить! Бурундуки не летают. И даже когда я своими собственными глазами (а зрение у меня, как я уже говорил, до сих пор «единица») увижу парящего в небе грызуна, я не поверю им!
Иллюзия, обман зрения, пить надо меньше… – скажу я себе и пойду дальше своей дорогой.
Раз и навсегда я договариваюсь, вступаю с собой в сокровенный и самый нерушимый изо всех возможных сговор: я не верю в то, что не укладывается в рамки моего персонального представления об этом мире.
Не верю, значит, и быть такого не может!
– Так выпьем за сговор! – с пафосом предлагаю я своему отражению. – Сговор между верой и неверием, между разумом и безумием. За тонкую невидимую грань, разделяющую два мира, за единственную границу, которую человеку лучше не нарушать.
За рассудительность, которая больше мудрости!
И бережно, чтобы не пролить ни капли, я поднимаю наполненную до краев мензурку.
Двойник в зазеркалье, с точностью повторяя мои движения, охотно тянется ко мне.
И коньяк при этом, поправ законы отражения, он тоже держит в правой руке…
От шельфового ледника Эймери в Восточной Антарктиде откололся исполинский айсберг массой 315 миллиардов тонн и площадью поверхности более 2,5 тысяч квадратных километров, что подтверждается спутниковыми снимками. Об этом сообщил в Twitter Океанографический институт Скриппса (США).
– Айсберг откололся, – сказала Люба. – Слышишь, Пахомов?
– Чего? – не понял Пахомов. Он был в погребе, набирал в ведро картошку.
– Ничего, – сказала Люба и почему-то вздохнула. – И моркови возьми. Пару штук. Щи сварю.
– Чего ты бормочешь? – крикнул Пахомов. – Не слышу я ни хрена!
– Ничего, – сказала Люба. – Все нормально.
Пахомов вылез из подпола, поставил к умывалке ведро.
– Чего ты говорила? – спросил Любу. – Там из вытяжки свистит. Ничего не слышно.
– Ничего, – пожала Люба плечами. – Ерунда всякая.
– Я пошел, – сказал Пахомов. – Пока.
Люба на это дурацкое «пока» никак не отреагировала. Больше того: повернулась к окну. Интересно, что там такого необычного она увидела, что даже не захотела поздравить его с теперь уже окончательным расставанием? Пахомов подозревал, что ничего, а вся ее равнодушная неподвижность – это всего лишь поза, игра, демонстрация. Дескать, решил уходить – уходи. Скатертью дорога. И совершено не хочет понять, что он уже невероятно устал от всех этих демонстраций. Уже год как устал.
– Пойду, – повторил Пахомов, наклонился, взялся за ручки дорожной сумки. – Счастливо оставаться. Ты, Люб, это… А, ладно…
Он вышел на лестничную площадку (Люба жила на первом этаже, отсюда и подпол), поднял воротник пальто, вышел из подъезда и пошел на автобусную остановку.
Из окна серого блочного дома вслед ему смотрела невысокая, худая, темноволосая женщина в старомодных очках с роговой оправой. Женщине было тридцать пять лет, ее звали Любой, она работала лаборанткой на военном заводе, выпускавшем резиновые части для орудий и танков. С Пахомовым она прожила один год и два месяца, и вот сегодня наконец они окончательно расстались. Почему именно сегодня и почему «наконец»? Да не почему! По кочану. Просто так. Устали друг от друга. Надоели. А значит, хватит. Они же в конце концов не пингвины, которые прыгай не прыгай, а с этой конкретной льдины никуда деться не могут. А даже если бы и смогли, что толку? На другой – то же самое. И на всех остальных – тоже.
