Впрочем, и первые «бессмысленные» поездки были не такими уж бессмысленными, потому что время от времени Пахомов начинал серьезно задумываться о своем здоровье и тогда же начинал яростно крутить педали, пытаясь стать если не атлетом, то хотя бы убежать-уехать от инфаркта с инсультом, этих грозных и, увы, неминуемых следствий малоподвижного образа жизни. Своего железного японо-корейского «коня» Пахомов холил и лелеял, лишний раз не напрягал, не запрягал, поэтому, например, бутылки и банки ходил сдавать пешком, хотя до приемного пункта стеклотары было топать и топать. Тем не менее ездить туда на велосипеде Пахомов опасался, потому что могли запросто спереть.
– Уважаемые мужчины! – заговорил «ящик» торжественно-радостным рекламным голосом. – Приглашаем вас на службу по контракту в Вооруженные силы! Заработная плата… Единовременное пособие… Полный пакет социальных льгот… И совсем необязательно, что вы будете служить в «горячих точках»! (Прозвучало это так радостно-бодренько, что не оставалось никаких сомнений: именно в эти самые «точки» соблазнившихся и воткнут.) Ждем вас по адресу: переулок Минометчиков, городской военный комиссариат, комната номер тринадцать. Ежедневно, кроме воскресенья, с девяти до восемнадцати без всякого перерыва на обед. Родина ждет!
Ага, противно подумал Пахомов. Ждет. Все ждут. То они, военкоматские, то Родина. И кто кого – без бутылки не разберешься. Темнилы хреновы. Сходить, что ли? Я как-никак капитан запаса… И что значит – «без перерыва на обед»? А когда же они обедают? Или не обедают? Или питаются, как на фронте, сухим пайком. Чтобы не пропустить неприятеля, пришедшего записаться по контракту. Черт их разберет, этих армейских. Те еще фокусники…
Он поднялся (кресло недовольно заскрипело. Скоро отскрипишься, вдруг злорадно подумал Пахомов. Вот уеду с автоматом – и будешь здесь стоять, пылиться. А если мне там, в горах, голову отрежут, – выбросят тебя на помойку или сожгут. Вспомнишь тогда хозяина. Пожалеешь, что скрипело), достал из холодильника пельмени, с полки кастрюлю и пошел на кухню. Кухня была общей на восемь квартир, в ней постоянно работал приемник и постоянно пахло сушащимся бельем. Запах белья Пахомова раздражал, работающий приемник – тоже, к соседям он относился вежливо-безразлично, они, в свою очередь, тоже целоваться не лезли.
Сейчас на кухне находилась лишь одна соседка, Ленка Крещеная, молодая некультурная женщина с подбитым глазом. Ленка жарила яичницу и что-то негромко, но бодро напевала. Фингал так же бодро и гордо сверкал на окружающих своим фиолетовым цветом. Музыкальным слухом Крещеная совершенно не обладала, а фингал был ее визитной карточкой, потому что постоянно присутствовал на краснощеком жизнерадостном лице: Ленкины регулярно меняющиеся сожители все как один любили, подвыпив, помахать кулаками. Убьют они тебя когда-нибудь по этой самой пьянке, жалели Ленку соседи (хотя им-то, доброхотам, какое дело? Их же убивать никто не собирается. Хотя время от времени надо бы. «Не, – отвечала Ленка жизнерадостно, – я живучая. В беззаботном детстве и тонула, и горела, и под поезд попадала, и самогонкой травилась. Выжила. Не убьют. Если только изувечат, так значит – судьба. Против нее не попрешь».
– Здравствуй, Лена, – вежливо поздоровался Пахомов.
– Здоров, – ответила Ленка. – Пахомов, у тебя масло есть?
– Маргарин.
– Пойдет, – согласилась соседка. Она вообще была женщиной покладистой. У нее масла никогда не было.
– Сегодня наши играют. «Динамо» Москва – «Боависту» Португалия. Не забудь, Пахомов.
– Хорошо. Посмотрим.
– А чего ты такой смурной? С бабой поругался?
– Нет. Нормально все. Устал.
– А-а-а… – понимающе протянула Ленка. – А я подумала – глисты…
Сама Ленка никогда не уставала. Она крановщицей на стройке работала, в перерывах между периодически бравшимися больничными. Чем таким хронически смертельным она болеет, что больничные ей дают без звука, – это была большая государственная тайна. Пахомова соседка справа – госпожа Шварценгольд по кличке Терминатор, женщина совершенно непонятно какой народонациональности, потому что звалась по паспорту Жульеттой Ивановной, обладательница шикарных усов и огромного, уныло обвисшего фиолетового носа (да и вообще непонятно как она попала в их сугубо пролетарское общежитие с такой совсем непролетарской фамилией) – утверждала, что Ленка спит с поликлиническим главным врачом. Это была та еще Шварценгольд! В ответ Ленка везде, где возможно и где не надо бы, называла «Шварца» старой проституткой. Это была та еще Елена! Хитрости и изворотливости что у той, что у другой – ума палаты. Их просто так, без хрена, хрен сожрешь. Одна другой стоит.
