– Разведка называется разведкой не потому, что быстро бегает, бесшумно ползает и метко стреляет. Разведка выполняет специальные задачи – те, которые никакой суперловкий и супербыстрый спортсмен выполнить не сможет в силу их полной аморальности. Настоящий разведчик, чтобы не засветить группу, должен суметь убить невинного человека. Пусть даже это будет женщина или ребенок. И делать это надо спокойно, без истерик, соплей и сантиментов. Настоящий разведчик ради выполнения боевой задачи должен уметь преступать закон. Иногда врать. Поступаться принципами морали! Забыть о том, что такое хорошо и что плохо! Ради одного – выполнения боевой задачи! Получения информации или уничтожения противника! Это надо запомнить всем.
Мы дружно киваем головами. Все понятно. Хотя лично мне непонятно. Как это: убивать детей?! Мы что, беспредельщики? Или фашисты?
– Перекур.
Мы закуриваем. Прибный прячет сигарету в кулаке, чтобы не был виден огонек. Ловлю себя на мысли, что копирую его жесты.
Степаныч докуривает сигарету, бережно заворачивает ее в клочок бумажки, прячет в карман.
– Продолжим, головорезы.
Мы сдержанно гогочем.
– При работе с объектом, его задержании, допросе, конвоировании вы должны задавить в себе все чувства к нему, иначе появится психоэмоциональная зависимость. Рано или поздно вам станет его жалко, потом начнете ему сочувствовать, потом появится желание помочь. В конечном итоге, вы просто не сможете заставить себя нажать на спусковой крючок. Или наоборот. Сначала объект вызовет антипатию, потом стойкую неприязнь, потом ненависть. В итоге вместо хладнокровного проведения операции начинается фейерверк эмоций. А где эмоции, там нет места трезвому расчету и прогнозированию ситуации. Это почти всегда ведет к срыву операции.
Я начинаю размышлять: смогу ли я убить ножом? Не животное, а человека? И отвечаю без колебаний. Да! Смогу! Мысль об этом почему-то не заставляет содрогнуться.
Так прошло семь дней.
…Однажды утром нас разбудил прапорщик – старший по лагерю. Было жутко и холодно. В морозном ноябрьском небе, над огромным военным муравейником, над заиндевелыми стволами пушек и пулеметов бронемашин, косящихся в сторону гор, над трубами остывших буржуек тускло мерцала луна – солнце мертвых. Не хватало только красноликого всадника с копьем и Сатаны, разрушающего город.
Сознание вернулось к Самолетову мгновенно, без перехода, без всякой сумеречной мути. Еще секунду назад в его голове была пустота, и вдруг, как по щелчку выключателя, нейроны в мозгу Евгения Львовича выстроились в правильные цепочки и подключили органы чувств. Первыми возобновили работу слух и осязание. Осязание подсказало, что он сидит привязанным к стулу, а возвращение слуха наполнило пространство вокруг пленника голосами. К помощи зрения Евгений решил пока не прибегать и остался сидеть с закрытыми глазами, с безвольно поникшей головой.
Рядом с Самолетовым разговаривали двое мужчин.
– Наши боссы в Лэнгли определенно рехнулись. Ну скажи на милость, какие тайны может знать эта образина? Что вообще секретного может знать какой-то полицейский из Сибири? Он, кстати, еще не очнулся?
– Пока вроде бы нет.
– Даю гарантию, – послышалось бульканье жидкости из бутылки, – главная тайна нашего «нового друга» – это возраст, в котором он в первый раз занялся онанизмом.
Собеседник вульгарного незнакомца засмеялся. Шутку оценил.
«Это американцы, – догадался Евгений Львович. – Только они считают пошлость в разговорной речи неотъемлемым признаком свободы слова и демократии».
– У него, кажется, веко дернулось, – заметил один из похитителей.
– Женя, – Самолетова легонько похлопали по щеке, – или ты сейчас подашь признаки жизни, или мы тебе на работу сообщим, что ты без разрешения начальства за границу выехал.
Евгений Львович бросил притворяться и открыл глаза.
Прямо перед ним стоял высокий седовласый мужчина лет сорока, одетый в рубашку-поло с расстегнутым воротом. Немного поодаль, на стуле, с бокалом виски в руке, сидел второй американец, в темных очках, в светлом пиджаке при галстуке. У обоих похитителей к одежде были прикреплены пластиковые карточки с именами.
«ЦРУ США. Специальный агент Джон», – прочитал Самолетов у седовласого. Щеголь на стуле оказался агентом Гарри.
«Строго у них, в ЦРУ, – решил Евгений Львович. – У нас бейджики только перед приездом большого начальства нацепляют, а тут, видать, постоянно носят».
– Что-то ты нерадостный, Женя. Переживаешь, что к нам попал? – «участливо» спросил агент Джон. – Ты не горюй, Женек! Мы с тобой немного поработаем и отпустим. Мы же не изверги какие-то, хорошему человеку отпуск портить.
«Влип!» – подумал о себе как о ком-то постороннем Самолетов.
– Майк! – властно позвал человек с бокалом. – Заходи, пора за дело браться!
В комнату вошел огромный, обнаженный по пояс лысый негр с резиновой дубинкой в руках. Эбонитовая кожа палача лоснилась от пота, накачанные анаболиками мышцы угрожающе бугрились. Бейджик «Майк» был прицеплен к поясу широких, свисающих сзади штанов.
