Когда Путин стал Верховным главнокомандующим, в Чечне стало меньше голодных и запуганных срочников. Воевали уже взрослые мужики, у большинства из которых за спиной была не одна война.
Но, избавившись от одной болячки, военное руководство нажило себе другую. Это только в газете «Красная звезда» контрактников называют профессиональной армией, на самом деле – это стихия. Ее не помордуешь, как солдат-срочников, не поморишь голодом.
Зимой 2000-го на моих глазах пьяные контрактники подняли c постели военного коменданта Северной зоны безопасности и чудом не набили ему морду за невыплату зарплаты. Я был свидетелем того, как осенью девяносто девятого перед отправкой в Чечню солдат-контрактник напрямую спросил генерал-лейтенанта Бабичева, почему туда посылают неподготовленные подразделения? Стоящий рядом комбат от страха впал в ступор. Мысленно он попрощался с должностью и готовился к самому худшему. Хотя, казалось бы, что может быть хуже Чечни?!
Но обошлось. Бабичев никого наказывать не стал. Среди генералов тоже ведь есть нормальные мужики. Ну а комбат, после того как мы вошли в Чечню и обустроились, на радостях пил неделю.
Кто шел в контрактники? Первая и очень немногочисленная категория – вояки. Как говорит Дима Пушкарев: «Война – она, как наркотик, – затягивает». Сам Пушкарев срочную служил «за речкой», потом несколько лет в ментовке, из которой его уволили за несдержанность и отмороженность, потом Чечня. В моей роте есть еще несколько таких, как он.
Для них война стала профессией. Для тех, кто прошел Афганистан, Приднестровье, первую чеченскую кампанию. Деньги для них – дело второстепенное. Спустить за отпуск в кабаках тридцать, сорок, пятьдесят тысяч – не проблема! Поехать к морю на такси? Легко!
Кончились заработанные потом и кровью «боевые» – новый контракт на полгода или год.
Но практически никто из них не собирается всю жизнь оставаться на контракте. Если у кого и есть такие мысли, то очень быстро пропадают. Да и отцы-командиры после военных действий оставлять у себя людей воевавших не собираются. На контрактников смотрят как на пушечное мясо недолговременного хранения. И не более.
Но есть и такие, как инструктор разведки Игорь Прибный, или просто Степаныч.
Бывший подполковник РУБОПа, пенсионер по выслуге. Ему сорок четыре года. Война – это его состояние души. В каком Степаныч здесь статусе – никто не знает, но боевые он не получает, несмотря на то что делает самую нужную и опасную работу: ищет и снимает растяжки, ползает с разведчиками к «чехам», натаскивает их, как снимать часовых, учит, как убивать ножом и еще многому другому. Я спрашиваю:
– Степаныч, ты сколько раз на войне был?
– Пять.
– Не надоело?
– Надоело.
– А чего же опять здесь?
– Профессия у меня такая, призвание. Родину защищать.
– А-аааа! Тогда понятно.
Еще есть несколько хлопцев с татуированными пальцами. Перстни там всякие, что они означают, точно не знаю, но Степаныч просвещает:
– Ага, вот это – гоп-стоп, грабеж то есть. А это – малолетка.
– Степаныч, а ты дискомфорта не испытываешь? Все-таки мент, хоть и бывший. А это – урки.
Степаныч усмехается в свои вислые хохляцкие усы:
– Ну и шшо, Алоша?
Он зовет меня Алоша. Когда Степаныч в настроении, то говорит на какой-то русско-украинско-белорусской смеси. Он называет ее балачкой.
– Это они там были расп…дяи, а здесь солдаты. У нас полстраны сидело. Если усих сидевших не брать, кто Россию захищаты буде?
Все правильно, кто тогда будет защищать Россию?
Основная категория – это те, кто поехал на войну подзаработать. В России очередной кризис.
Сколько водки можно выпить за три дня? Одному. Три бутылки? Шесть? Десять? Ошибаетесь – ящик. Именно столько пустых бутылок я обнаружил однажды утром рядом с диваном. Прошедшее вспоминается с трудом, какими-то лоскутьями.
После первых пьяных суток водка идет уже как вода. Организм не реагирует на вкус и запах. Я отрываю голову от подушки, наливаю половину граненого стакана, выпиваю, отрубаюсь. через час просыпаюсь, наливаю снова и снова отрубаюсь. Ночью просыпаюсь, вспоминаю, что живу почти в прифронтовой полосе. Здесь по ночам исчезают люди, угоняют скот, взрывают дома. Решил – живым не сдамся. Сваливаюсь с дивана, доползаю до шкафа, вытягиваю карабин. Здесь же и патроны. Один загоняю в ствол. Карабин кладу под подушку. Держитесь, суки!
Днем просыпаюсь от головной боли. Подушка сползла, и голова моя лежит на деревянном прикладе. Вот блин, карабин-то мне зачем?
На пороге сидит кот. Смотрит на меня голодными, злыми глазами. Тоже укоряет, сука!
Решаю напугать неблагодарную тварь, два года назад спасенную мной от голодной смерти. Навожу на него ствол, плавно выжимаю спуск, хочу выкрикнуть – пуф-ф!
Не успел. Карабин дергается в руках, сноп пламени и дыма. Ба-бах! Бля…! Забыл про патрон.
