Обойдя краем небольшой холмистый распадок, они взяли гористее, держа на березовые колки, которые любит олень, и не ошиблись, наткнулись на след табуна. Гатилину, когда старик объяснил, что след свежий, недавний, почудилось, что он ясно улавливает какой-то незнакомый, непривычный запах, какое-то брожение в воздухе, и он торопливо смахнул с плеча карабин. Пока там Вантуляку раскачается, скажет что, он уж готов!..
Нетерпение одолевало и Басова. Уже? — хотелось спросить ему нганасана, но Вантуляку держался спокойно, пожалуй, даже слишком невозмутимо, и Никита, подражая ему, только отвернул клапана ушанки. Предусмотрительность не мешает. Ему померещился топот копыт, но это стучало в висках так громко.
Ожидание охоты беспокоило сейчас и старого Вантуляку, вернее сказать — томило, потому что по-настоящему он переволновался дома, когда считал дни до первого снега, до первого гона, и, сердито отмалчиваясь на уговоры детей сидеть зиму в тепле с внуками, тайком от них готовил припасы, собирал нарту и подкармливал ездовых собак… Теперь же он на работе, вздыхать некогда. Вздыхать будешь, когда оленя возьмешь, потому что и олень, как старик нганасан, тоже учуял, что жизнь в тундре меняется. Где пролегала раньше свободная тропа зверя, там ходят теперь люди, орут, ворошат землю, взрывают скалы, летают на железных птицах. От пешего стрелка вожак еще может увести стадо, запутать след в гольцах, в перелесках, но когда железная птица начинает клевать огнем и безумные, непослушные важенки разбегаются от страха в стороны, вожак теряет свое достоинство, потому что не может собрать их, рассеявшихся по тундре…
Думая так, Вантуляку неспешно распутывал след. Табун прошел немалый, вожак гнал около полусотни важенок. И стояли они здесь долго, кормежка была спокойной — повыбит мох под корнями берез, обглоданы сладкие молодые ветки, по вымерзшим бочажкам клочьями содран лишайник.
— Ну что, далеко они?! — шепотом спросил Басов.
Вантуляку поднял со снега, помял в горсти темные катышки. Помет смерзся и был тверд в руке, но за твердой скорлупой старик как бы прощупывал чуткими пальцами восковую мягкость, и это о многом говорило ему. Не отвечая Никите, но всем видом показывая, что осуждает прыть молодого тугута (говорил он ему, и не раз, однако, что охота — терпение!), Вантуляку сошел с тропы стада и остановился перед одиноким размашистым следом.
— Вожак, однако… Туда пошел! — И показал на лесистую сопку.
Они еще не знали, далекий путь им предстоит или близкий, но заря разгоралась все ярче, надо было спешить, и в эту минуту зыбкую тишину утра вдруг распорол протяжный гортанно-рокочущий звук, словно там, за лесом, кто-то дернул во всю ширь гигантскую полстину. Еще не обвыкся слух, а треск уже перешел в долгий и более мелодичный звук, похожий на зов пастушьего рога. Горловой звук, все нарастающий и направленный в самую высь небосвода, истекал страстным живым трепетом, и каждая новая нота была выше и звучней предыдущей, третья уже и четвертая… и уже казалось, что так высоко не взять никакому зверю, но тут — внезапно, словно с неимоверной высоты упало что-то, разбилось, умолкло — все стихло.
— Неужели так олень кричит?! Это какая-то труба иерихонская!.. — недоверчиво посмотрел на старика Гатилин и перевел взгляд на Никиту. Рев был, разумеется, звериный, но почему такой понятный, словно человеческий?!
Они слушали. С веток кое-где опадал снег, но рев не повторялся. Да и так ясно, что это он! Зовет или предупреждает, отпугивает?.. Басов с Гатилиным затоптались на лыжах, завертели головами. Вантуляку осадил их.
— Цыц! — поднял он грозно коричневатый палец, сощурился на них, недовольно буркнул: — Он слушает…
Призывный рев пролетел над чащобами, ложбинами, достиг отдаленных сопок, упал в глухие пади, урманы, и самочки, поджав короткие хвосты и насторожив уши, слабо бодают друг друга в истоме, но ни одна из них не тронется с места, как и тот, кто звал к поединку. Он еще повторит свой клич, громче, протяжнее, но прежде дождется отраженного от гор эха. И старый охотник тоже ждал сейчас этого отзвука, чтобы по тому, откуда придет он и какой силы, определить непонятным, необъяснимым образом расстояние до вожака и сопку, на какой стоял он. Тогда они пойдут туда коротким путем, не повторяя по глубокому снегу петли оленьего следа.
И когда раскатистое, волнистое эхо докатилось до них, Басов и Гатилин легко обманулись, приняв его за ответный клич. Вантуляку сдержанно усмехнулся: олень и молодой, а не так тороплив, как человек, — тот, если слышал, вскинул сейчас ветвистые рога и замер, чтобы не обмануться. Может, торопливо всхрапнул жаркими ноздрями, еще не знавшими запаха крови соперника, и стоит теперь слушает, ждет… Однако Вантуляку не стал объяснять лёса начальникам причину своего смеха.
— Совсем близко, — сказал он. — Лыжи снимай, шум будет…
