Упреждая Никиту, он кивком головы указал на матерого самца, сердито и методично бившего копытом о землю. Чистый снег перед ним довольно широко уже был забрызган рыжеватой земляной крошкой. Даже не знатоку было понятно, что в суровом достоинстве вожака и некотором нетерпении его гораздо больше силы и отваги, чем у молодого, хотя тот и принял вызов, и пришел, чтобы испытать удачу. Никита невольно покраснел: вот так и он не смог бы отказаться — и прошептал после вздоха:
— Ладно, согласен!..
Вантуляку после недолгого, но внимательного изучения обоих оленей сказал, что самцы уйдут отсюда разными тропами. Один — вверх, через сопку, к стаду — это тропа победителя; вниз — туда, где течет под Лысой горой ручей, пойдет другой. Это тропа побежденного…
— Выцеливай, однако, в сердце! — предупреждал он почему-то Гатилина. — Олень шибко крепок на рану. Лягаться станет…
И бесшумно исчез в зарослях, — зачем ему мешать лёса начальникам? Охота, как и работа, не любит этого. Кроме того, старый нганасан не был уверен, что один из них, слишком торопливый, не промахнется, и тогда ему придется добивать подранка… Чутье подсказывало ему победителя, и он, подумав, свернул на тропу молодого оленя. И все же Вантуляку не был столь категоричен, как лёса Басов и лёса Гатилин, решившие, что силы оленей слишком неравные. Верно, старый олень крепок, он примет на корпус и двух таких молодых. На рогах его много отростков, они широко расходятся ребристыми лапами, как ладони, и они упруги, чтобы смягчить удар… У молодого самца, однако, светлее кровь, и она горяча, она кипит в его жилах, и осторожный вачажный знает это, как знает и то, что в стаде ему преданы только хаптарки, а молодые важенки и полные страсти вонделки взбрыкивают, кося фиолетовым глазом на несмышленышей лоншаков. Молодой олень еще не так опытен в бою, как старый, но он резв и бесстрашен, и сладкий пир ожидает его после победы, поэтому он не уступит.
…Олень-вожак снова мотнул головой, нетерпеливо переступил выбитую в снегу ямку, и в тот же миг молодой в одно касание вихрем налетел на него. Они оба чуть пригнули морды и хлестанулись рогами, тут же отскочив в стороны, а Гатилину показалось, что это его олень бодливым кивком отшвырнул соперника. Так или иначе, но позиция изменилась и шансы их как бы уравнялись, потому что у первого не было преимущества обороны и высоты, а второй уже не мог разогнаться для повторного удара. Костянистый стук ударившихся рогов распалил их. Они беспрерывно наскакивали друг на друга, пятились и снова нападали, и охотники скоро заметили, что каждый из оленей стремится вытолкнуть соперника с той части поляны, где была еще заметна свежая лунка на ископыченном снегу. Белесоватые, бедные отростками рога молодого оленя упруго отскакивали, сшибаясь с потемневшими, густыми стволами. Приседая или, вернее, содрогаясь от ударов, оба упирались копытами и заламывали друг другу морды то к вершинам берез, то к самой земле. Розоватая пена, веселя и беснуя их тонким запахом крови, клочьями выбивалась из раздутых ноздрей, слетала с вывернутых в оскале губ, и так, сцепившись, они пританцовывали по кругу, пока земля не сделалась черной от вытоптанного снега и выбитых ошметьев.
Неожиданно вожак сдал, а может, это была хитрость, — под напором он чуть отступил назад, но тут же, изловчившись, привстал на дыбы, выкинул широкое распластанное копыто вперед. Молодой, наваливаясь на него всей тушей и, должно быть, уже чувствуя острую боль, неловко завалился набок, чтобы не пропороть брюшину. Копыто полоснуло его двурожием по вздыбленной шкуре. Падая, он, как лошадь, отбивающаяся от волков, лягнул наскочившего вожака задними в пах. Взбешенные, оба поднялись и, разойдясь крупными скачками, описали восьмерку, сойдясь на том же месте. Опять ударили лоб в лоб, пошли так на второй круг, на третий, словно то была пляска, а не бой, и вдруг тонкие рога молодого, спружинив, зашли за толстые, широколапые ветки старого, и оба, еще по инерции валясь передом друг на друга, но уже чувствуя страшную боль, разрывающую им лоб, отпрянули назад, и каждый, может, был готов покориться, но сцепленные рога не дали им разойтись.
Поняв, что олени теперь не смогут расцепиться, что это мертвая хватка, Басов невольно вскинул руку. Догадался и Гатилин.
— Пора… — сказал он и, чтобы не слышать стеклянного скрежета рогов, чтобы оборвать разом мучительную боль, от которой белью наливались оленьи глаза, стал медленно наводить на них карабин.
Стыдясь и стыдливо еще надеясь на что-то, Никита тронул его за плечо:
— Погоди, Виктор Сергеевич, немного…
Гатилин скривился. «Мальчишка!..» — презрительно подумал о Басове. Но что это там?! Схватка как будто не кончена?.. Или и звери впадают в истерику?
