Они торчмя воткнули их в снег на поляне, чтобы сразу найти на обратном пути. Вантуляку посоветовал Гатилину скинуть тулуп. Виктор Сергеевич с радостью сбросил бы и полушубок, — уже не ноги грели охотников, а страсть, тайно жившая в каждом от предков, звавшая их на бой так же, как гортанный клич призывал на схватку оленей. Осторожно ступая в мягких волосяных чулках, они двинулись за нганасаном.
Теперь рев повторялся чаще, то более сильный и грозный, то требовательный, и в нем клокотало гневное недоумение, что долгожданный соперник, след которого он чуял на своей тропе, не отзывается. Старый олень кричал на восток, и когда охотники были уже на полпути, где-то неподалеку отозвался наконец молодой трепетный голос — его рулада тоже была мелодичной и высокой, но короче. Вероятно, самец спешил, жажда обладания стадом подогревала его отвагу и нетерпение к битве.
Вантуляку вдруг остановился.
Впереди по мелколесью как будто прошумел полосой ветер, хлестнули широко раздвинутые сучья, качнулись макушки берез, треснуло перешибленное сильным копытом деревцо. Когда утихло и Гатилин в нетерпении обошел старика, чтобы хоть издали посмотреть на раскидистые рога оленя, Вантуляку тронул его за рукав и глазами указал шагов на десять вперед, где в прогалине на снегу испуганно застыл при виде людей пушистый зверек. Это был горностай, неуклюже поджавший хорошо заметный на снегу короткий черный хвостик. Подобрав задние лапы и привстав на передних, зверек напряженно выгибал шею, следя за людьми черными злыми бусинками. Всего с локоть длиной, даже меньше, — и не зверь как будто, а меховая белая рукавичка с черным пальцем, — но Гатилин попятился, увидев вздрагивавшие, как у крысы, пилки зубов. Невысокие овальные уши почти выворотились к затылку, и оттого короткая оскаленная мордочка внушала отвращение, пожалуй, больше, чем страх. Ловкий и хитрый, горностай по природе своей любопытен, но при первой же угрозе смело бросается на человека. Проворности его может позавидовать рысь. Вантуляку осторожно шагнул назад и, тихо бормоча, пошевелил ладонью: дескать, давай, давай, друг, проваливай… Горностай сжался в комок, чтобы в следующее мгновение прыгнуть, и тут перехлестнувшийся рев самцов слился в один клич, протяжный и тревожный, и черный хвостик задрожал в нерешительности…
Вантуляку нахмурился: горностай предчувствует кровь. За это не любят его охотники. Пусть лучше убирается!.. И, показывая, что он не собирается его трогать, Вантуляку опустил ружье прикладом в снег. Потеряв интерес к равнодушному человеку, зверек неровными прыжками умахнул в чащу.
Идя за Вантуляку гуськом, след в след, они продирались сквозь густые заросли кустарника, который чем выше по склону сопки, тем заметнее редел, но идти с высотой становилось не легче. Небо над ними скоро посветлело, кусты расступились, и они оказались на опушке, а впереди, на голой поляне, боком к ним, стоял крупный, широкогрудый олень. Запрокинув на спину крутые рога, он вытолкнул горлом начало рулады и вдруг точно захлебнулся, увидев выходящего из леса на его зов молодого соперника. От неожиданности он даже боднул головой, выпученные, круглые глаза налились кровью. Басов и Гатилин тоже заметили молодого оленя. Тот замер шагах в тридцати, и по вздымавшимся часто бокам видно было, что он отмахал порядочное расстояние. Некогда было высматривать противника, соизмерять силы, — слепая страсть гнала его на схватку. Он выметнулся на поляну стремительно и встал как вкопанный, забыв упереть оттянутую в широком махе, с острым коленом, ногу. Горбоносая голова задрана кверху, покрытые шерстью ноздри вздулись на запах чужой плоти. Густая, почти бурая шерсть жестко топорщилась, на шее то поднималась, то опадала — толчками — белая грива, вскипала молодая кровь, тесно ей было в упругих венах. Сильные мускулы напряглись, казалось, еще миг — олень взовьется в прыжке, и тут же все будет кончено.
Старый вачажный стоял спокойно. Неяркий свет пробивался сквозь мглистую облачность и не слепил, не раздражал его, но, может быть, ему показалось, что соперник медлит в нерешительности?! Он недовольно качнул темными, широко поставленными вперед и назад рогами, но массивное тело его оставалось неподвижным, как камень. Выждав еще некоторое время, которое позволяло ему его достоинство, он зло, с коротким размахом ударил перед собой копытом, выбив мерзлые комья.
Сдерживая тревожно дыхание, как если бы и сам готовился сейчас к прыжку и все замирало в нем и трепетало в предчувствии необъяснимого восторга, никогда прежде так остро и близко не переживаемого им, Гатилин шепнул Никите, придерживая того за локоть, чтобы не очень высовывался из кустов:
— Какого берешь?! Мой этот…
