За давностью лет полностью

Постигшая неудача не останавливает Годунова. Он начинает вести тайные переговоры с австрийским двором, предложив обсудить вопрос возможности брака царицы Ирины с одним из австрийских принцев в случае смерти Федора. Переговоры, однако, вскоре расстроились из-за польского посла, узнавшего о них и поспешившего донести Федору. Скандал разразился ужасный, говорят, что обычно кроткий царь на этот раз в ярости бил своего шурина посохом. Однако позднее, в тысяча пятьсот восемьдесят восьмом году, расправившись с боярами, Годунов вновь начинает вести переговоры с австрийцами. Он заинтересовывает их сообщением, что якобы в завещании Ивана Грозного есть распоряжение относительно Габсбургов. Из Вены прибывает посол Варкоч, чтобы выяснить, соответствует ли это действительности. После упорной разведки Варкоч узнает, что Годунов уничтожил завещание, а дьяк Савва Фролов, которому царь диктовал свое завещание, скоропостижно скончался. Почему Годунов пошел на это страшное по тем временам преступление? Причина только одна — в завещании говорилось, что в случае смерти Федора престол переходит к Дмитрию.

Угличский принц тем временем подрастает. Годунову докладывают о его детских забавах. Он лепит снежные фигуры и называет их именами ближних бояр. Затем своей сабелькой лихо рубит им головы, приговаривая: «Это Мстиславский, это Годунов». А что будет, когда царевич подрастет?

По всем церквам рассылается царский указ, запрещающий упоминать на богослужениях имя Дмитрия на том основании, что зачат он в седьмом браке и является незаконнорожденным. Но Годунов отлично понимает эфемерность такого шага — ведь в Дмитрии течет царская кровь и, если Федор умрет, он будет первым претендентом на престол.

Годунов предпринимает еще одну отчаянную попытку. В переписке литовского канцлера Сапеги имеется рассказ шляхтича, который нес пограничную службу и беседовал через границу с русской стражей. Московиты сообщили знакомому литвину следующее: «Царица Ирина родила дочку. Но Годуновы, будучи недовольны, тайком взяли новорожденного сына у жены стрельца и положили на место дочери. Один из сторонников Годуновых, знавший об этом, выдал их как младшему князю Дмитрию, так и другим боярам. Потом это сообщили самому государю. За эти провинности своей жены государь приказал постричь ее в монахини. Боясь, что и с ними поступят так же, Годуновы, вероятно, как говорит стража, покололи самого государя». Вскоре появляются новые захватывающие подробности. В своем письме литовский подканцлер Барановский сообщал польскому послу в Риме, что, когда царь Федор уехал из Москвы на богомолье в монастырь, царица забеременела от кого-то другого, за что Федор хотел ее постричь в монахини. Брат царицы Борис Годунов из-за сестры поспорил с Федором. В споре царь ударял шурина посохом, и тот несколько раз пырнул его ножом. Здоровье царя плохое. Некоторые утверждают, будто великая княгиня хотела отравить мужа, опасаясь, что ее постригут в черницы.

— Это же сплетни бояр, — возмутился Игорь, — Им не удалось свалить Бориса, так они пустили в ход клевету.

— Возможно, — не стал спорить Андрей. — Во всяком случае, о спокойствии при дворе и о всемогуществе Годунова говорить было рано. Не случайно тот же Варкоч писал в Вену в тысяча пятьсот восемьдесят девятом году: «Случись что с великим князем, против Бориса снова поднимут голову его противники... а если он и тогда захочет строить из себя господина, то вряд ли ему это удастся». Хорошо это понимал и Борис. И вот в начале тысяча пятьсот девяностого года в Углич направляется быстро делающий карьеру дьяк Битяговский с сыном и племянником, которым предстоит сыграть зловещую роль...

— Почему же, если верить твоей логике, Дмитрий убит именно в следующем году, а не ранее? — воскликнул Игорь.

— Раньше у Бориса были связаны руки Шуйскими, — парировал Андрей, — а вот позже... Если бы Дмитрий не погиб в девяносто первом году, та же участь ждала бы его позднее.

— Это интересно! — воскликнул Максим Иванович. — Нельзя ли поподробнее?