– А-а, войска дяди Васи! – понятливо протянул гаер. Его это вариант удовлетворил полностью и бесповоротно, в связи с чем он заткнулся, да так и промолчал остаток пути. Я даже решил не пояснять, что к ВДВ отношение имею самое опосредованное – просто служил в той же самой СА, к какой и десантура причислялась.
До Советского райотдела, используя все правды и неправды, а также гаишника, мы добрались за полчаса – неслыханный для буднего дня и рабочего времени суток результат. Шумахер посинел бы от зависти, доложи ему об этом доброжелатели.
А у здания районного отделения милиции царила откровенная суета, вызванная, подозреваю, внезапной ночной кончиной Андрея Ильича Балабанова. Только какого черта половину личного состава вынесло на свежий воздух – ума не приложу. Понимаю – лето, теплынь, и все же, и все же…
Сокамерник покойного Балабанова, строгий Николай Васильевич почти Гоголь, тоже пребывал вне здания, что-то горячо доказывая троим типам в штатском. Маскировочка, впрочем, была так себе. Сквозь штатское откровенно проступали погоны.
– Вон мой опер, – я показал гаишнику на почти Гоголя и выбрался из машины.
Завидев меня, Николай Васильевич приветливо замахал рукой, приглашая присоединиться к компании. Я отказываться не стал, поскольку конечной целью путешествия как раз и имел общение с его незабываемой личностью.
Строгий мент, судя по всему, пребывал в весьма неплохом расположении духа, потому что, стоило нам с гаишником подойти, поинтересовался веселым тоном:
– Мешковский! Тебе никто не говорил, что ты везунчик?
– Говорили, – буркнул я. – Гинеколог, который у мамы роды принимал. Еще он сказал, что сразу бы меня пристрелил, но в зоопарке долго работал, всякого навидался.
– Суровый был гражданин, как я погляжу, а? Ну, в общем, он не очень тебя обманул. В том смысле, что ты реально везунчик.
– И в чем это выражается?
– Пять минут назад Пистона в розыск объявили.
– Во как! – я удивился. Собственно говоря, мне самому хотелось сподвигнуть родную милицию, посредством воздействия на Николая Васильевича, на такой шаг. Впарил бы ему ту же историю, что и гаишнику. Для того, собственно, и ехал. Но опоздал. – А в честь чего?
– Чего-то он со своими дружками не поделил. Те приехали к нам и сдали его со всеми потрохами. Раньше на него ничего нарыть не могли. А теперь на нем висит уклонение от уплаты налогов, вымогательство – четыре эпизода, покушение на убийство – два эпизода… Ну, и разная мелочь. Так что сидеть он будет долго. Очень. Если найдем. А ты с чем пожаловал?
– А я его к вам вез, – грустно сказал я. – Недовез.
И поведал ему о себе и о Пистоне. Один в один то, что слил гайцу. Тем более, что тот стоял рядом с пистолетом-вещдоком в кармане.
– Не повезло, – сообщил строгий мент, выслушав. – А как было бы удачно, если бы ты его сюда привез.
– Еще удачней бы получилось, удави его мама подушкой во младенчестве, – я таки не смог сдержать эмоций.
Почти Гоголь вздернул бровь и хмыкнул:
– Экой ты злой, Мешковский! Хотя я тебя понимаю – после всего, что он тебе устроил… Кстати, познакомься, – и указал рукой на одного из товарищей в штатском, – следователь областной прокуратуры. Интересуется обстоятельствами смерти Балабанова. Можешь пообщаться. А мы пока пойдем ко мне в кабинет, – и Николай Васильевич, кивнув гаишнику, двинулся к лестнице. Дэпээсник послушно потрюхал следом.
Я осторожно посмотрел на прокурорского. Примерно моего возраста, тот же рост. Только килограммов на десять полегче. На морде – печать холодной самоуверенности. И как с ним держаться прикажете? Какую версию рассказывать? Николай Васильевич ни словом, ни жестом не намекнул, что ему удалось договориться со своими и представить смерть Балабанова, как несчастный случай. Что ж; буду на свой страх и риск травить сугубую правду.
– Моя фамилия Кириллов, – сообщил прокурорский. Но руки не подал.
– А моя – Мешковский, – ответно представился я. И тоже не подал руку. А чего? Он первый начал.
Кириллов осмотрелся и поморщился. Скопление ментов, видимо, было ему не очень по душе.
– Давайте отойдем за угол, – сказал он. – Чтобы пообщаться без помех.
Хоть я и не совсем понял, кто и чем мешал ему общаться у парадного входа, тем не менее сопротивляться не стал. Пошел туда, куда и он. Но с первого раза не дошел, потому что меня окликнул Генаха:
– Эй, Мишок, в натуре! Мне здесь тусоваться или я тебе больше не нужен?
– Вали, – я махнул рукой. А и в самом деле – чего задерживать человека, даже если он Кавалерист? Сколько меня промаринуют менты – им самим неведомо. А Генахе денежку рубить хочется.
Он уехал. А я поплелся туда, где меня терпеливо поджидал прокурорский следак. А именно – за угол.
Здесь нам действительно никто не мешал. Потому что не было здесь никого. Кроме толстенного, но облезлого кота пего-непонятной масти. Да и тот, обдышавшись городским смогом, дрых.
– Ну-с, – очень многозначительно проговорил прокурорский, когда я подошел. – Мне бы очень хотелось услышать всю правду о произошедшем. Так сказать, из первых уст.
– Рук, – механически поправил я.
– Чего? – не уловил он.
