– Ты же говоришь так не из-за того, что я могу рассказать маме? То есть это возможно, да? Когда только один человек нужен?
– Даш, это же у всех по-разному. Кому-то только одного человека достаточно, а все остальное недопустимо. Кому-то нет. У каждого свои ценности, свои моральные принципы.
– А как понять, у кого какие?
– Смотреть на поступки, наверное. Словам не верить: сказать можно что угодно.
– Обычно говорят: надо слушать свое сердце.
– Лично мое мнение: разум важнее сердца. Можно долго заблуждаться, игнорировать очевидное, а можно присмотреться с холодной головой и понять, что это «ж-ж-ж» неспроста.
– А я не согласна!
– Посмотрим, что ты скажешь через десять лет.
– Вот мне кажется, что через десять лет я по-прежнему буду с Димой, – сказала Даша, разглядывая ногти.
Ей захотелось включить телефон и написать ему, что любит и волнуется и чтобы он не читал те сообщения, которые она отправила раньше.
– Дашка ты, Дашка. Какая же ты Дашка.
– Ты мне не веришь, а так оно и будет!
– Что ж, интересно будет на это посмотреть.
– Почему он тебе не нравится?
– Да не в этом-то дело. Нормальный он, бывают и хуже, бывают и лучше. Быть вместе, Дашунь, это труд. Люди в шестнадцать лет еще не умеют строить отношения. Вы еще невзрослые, импульсивные, нелогичные, сами не знаете, чего вам надо, придумываете себе идеалы и пытаетесь натянуть сову на глобус, ждете непонятно чего, раните друг друга с дури в самые болезненные места, не умеете идти навстречу, где-то уступить, где-то подстроиться. Прощать не умеете. Ответственность друг за друга нести не умеете. Я так долго могу продолжать. Это не вина ваша, а беда. Нужно время, опыт, нужно не раз удариться головой, чтобы повзрослеть. Есть люди, которые и в сорок лет еще подростки.
– Не все такие, – заспорила Даша. – Ты самого главного не понимаешь! Когда правда любовь, отношения не надо строить. Все получается само собой. Потому что ты рождаешься именно для этой любви, потому что в ней смысл всего… И нельзя тогда разлюбить, никогда в жизни нельзя! Я не знаю, как с тобой об этом говорить!
– Дашунь, любовь – это когда с человеком прожил самое меньшее десять лет, а лучше двадцать.
Он отпил из чашки и хотел продолжить, но Даша его перебила:
– Перестань так на меня смотреть!
Отец всегда начинал улыбаться, когда Даша говорила о серьезных вещах. Смотрел на нее, опустив подбородок, и гонял улыбку туда-сюда. Будто Даша не замечала.
– Дашка ты, Дашка.
– Ну чего еще? – Даша начала складывать посуду в машинку.
– Ты даже тарелки не можешь правильно загрузить, а рассуждаешь как философ.
– Да какая разница, как их ставить! Если не нравится, делай сам.
Отец нахмурился.
– Ты все же загрузи как полагается. Раз начала делать, надо сделать хорошо.
Любой разговор с родителями заканчивался посудой, уроками, беспорядком на столе, слишком ярким макияжем, зависанием в телефоне или чем-то подобным, но неизменно обидным. Дашу будто пытались поставить на место: вот вроде ты такая умная, а посудомойку загрузить не можешь. Выходило так, словно посуда важнее, чем мысли, которыми в кои-то веки хочет поделиться Даша.
Хотя кто бы говорил: вон носки в углу валяются тремя вывернутыми комочками. Мама придет – не оценит. С тренировки она всегда возвращается злая и говорит, что эндорфины от спорта – это выдумки.
Даша сказала, что много задали, и ушла в свою комнату, хотя сама мысль о том, что надо делать уроки, была дикой и неуместной. Болело горло, глаза резало, будто их запорошило песком. Телефон валялся в столе мертвым кирпичиком. Надо было срочно делать что-то, чтобы все снова стало как раньше, выяснить, позвонить, записаться. Хотя бы записаться, можно в ту клинику, куда мама всегда водит Дашу к терапевту и лору: там есть и гинеколог, Даша видела кабинет. Или лучше вообще в какое-нибудь другое место, где никто никогда ее не видел?
Надо поговорить с врачом, просто поговорить. Наверное, врачом окажется женщина, которая будет строго смотреть из-под очков и стыдить Дашу, хотя никогда не была на ее месте, и думать про нее разное. Можно сначала глянуть на сайтах, где есть молодые женщины-врачи.
Даша положила руки на живот: там было тихо и почти пусто. Несколько лишних клеток, которые оказались в ее теле в неподходящее время, и все. Почти как опухоль. Даше было жалко, очень себя жалко. Она включила музыку, легла лицом в акулу из «Икеи» и резко, до вкуса крови во рту, прикусила щеки.
В дверь кто-то постучал. Даша сделала музыку тише и снова легла.
– К тебе пришли, – сказал отец из-за двери.
– Пусть подождут! – крикнула она.
К Даше никто и никогда не приходил без предупреждения. Она выключила музыку, спешно поменяла домашнюю майку на чистую и как попало собрала волосы в хвост.
– Можно я зайду? – услышала Даша и хотела ответить, что нельзя, но Дима уже вошел в комнату и сел на край кровати.
– Наконец-то я тебя вижу, – улыбаясь, сказал он.
Даша выпрямила спину и отвернулась:
– У меня сейчас нет времени с тобой разговаривать.
Она очень старалась, чтобы ее голос был равнодушным.
– А когда появится?
– Я не знаю. Может быть, никогда.
– Тогда я пошел домой?
– Иди.
– Точно?