Окружающий пейзаж и впрямь стоил внимания. И пусть мир Дэймора был фальшивкой, но сейчас он сиял не хуже алмаза. Небо был раскрашено закатными красками, будто несуществующее солнце только что опустилось за горизонт. Его отблески играли на траве, листьях и цветах, погружая все вокруг в нежную, розовато-оранжевую дымку. Тэсс начала понимать, что изменения, происходящие в мире Изгоя, зависят от настроения хозяина. Чем мрачнее был Дэймор, тем темнее становился окружающий пейзаж, зато его благодушие пробуждало удивительную красоту. Однако, должно быть, его настроение не менялось слишком резко и не уходило в крайности. За все время пребывания в плену у Изгоя, Тэсс ни разу не видела темной ночи или ясного дня. Как правило, здесь царили сумерки или закатное время.
— Возможно, ты прав, и я ничего не смыслю в Странниках, — Лотэсса решила не отступаться. — Но неужели тебе никогда не приходила мысль, что Маритэ все же любила тебя, скрывая это, чтоб не допустить вражды между Хранителями, а затем защищая свой мир?
— Глупости, — отрезал Изгой. — Если бы любила, никогда бы не предпочла мне какой-то мирок. Миры создаются и разрушаются, а истинная любовь одна на целую вечность. Ни один Странник не станет заботиться о мире больше чем о себе.
— Ты просто не понимаешь Созидателей. Не понимаешь, что значит создать настоящий мир, заботиться о нем, нести за него ответственность. Разве мать может отречься от своего ребенка, предпочтя собственные интересы?
Не успев договорить, Тэсс мысленно обругала себя за неудачный довод. Матери бывают разные. Ее собственная матушка с легкостью жертвовала судьбой дочери ради своих амбиций. Изгой, очевидно, тоже счел ее рассуждения неубедительными, от души расхохотавшись над вдохновенной речью.
— Я не понимаю Созидателей? Серьезно? Но зато ты-то, маленькая смертная, понимаешь их, как никто. Напомни, сколько миров ты создала, Лотэсса?
— Ни одного. Как и ты, — зло парировала Тэсс.
— Формально ты права. Этот мир не считается. Но скоро все изменится, цветочек.
— Когда изменится, тогда и поговорим, — пробормотала она, досадуя больше на себя, чем на Дэймора.
— Надеюсь, — серьезно отозвался он. — В смысле, надеюсь, что этот разговор состоится, и я не убью тебя раньше, наскучив твоим обществом или, что более вероятно, разозлившись на твою глупую дерзость.
Тэсс только презрительно фыркнула в ответ, давая понять, как мало ее трогают угрозы Странника. Сейчас ей было почти все равно, исполнит ли он их. Кроме того, Лотэсса потихоньку обретала уверенность в странной благосклонности Изгоя. Если в самом начале их знакомства он и впрямь ужасно издевался над нею, то теперь больше пугал и дразнил. Конечно, наивно верить, что так будет всегда. Но ведь она и без того старается держать себя в руках и следить за языком. Что ж, ей теперь вообще молчать из опасений задеть Изгоя тем или иным словом? Нет уж, так у нее все равно не получится. Притворщица из нее — хуже некуда. Так что лучше оставаться собой, и будь что будет.
— Смотрю, ты не боишься? — Изгой, как водится, прочитал то ли ее мысли, то ли чувства.
— Не очень, — честно признала Тэсс. — Временами ты забываешь вести себя как чудовище, и я перестаю бояться, — ехидно добавила она.
— Надо бы исправить это упущение, пока ты совсем не распустилась, — благодушный тон, которым это было сказано, только добавил Тэссе уверенности.
— Итак, вернемся к вам с Маритэ…
Если бы кто-то сказал ей чуть больше года назад, что она будет запросто обсуждать дела Странников с ними же самими, Лотэсса бы лишь истерично расхохоталась. Но жизнь повернулась так, что сначала ей представился случай поговорить с Маритэ, а после и вовсе пришлось вести споры с Изгоем.
— Никаких “нас” нет, — оборвал ее Дэймор. — Есть я и есть Маритэ. Мы — враги.
— Но ведь ты все еще любишь ее, так? — тихо спросила Тэсс.
— Нет.
— Но ведь ты сам сказал, что любовь Странников вечна, а ты позволил себе полюбить Маритэ, — она не собиралась уступать. — Это ведь закон мироздания, разве нет?
— Закон. Однако, похоже, он утрачивает силу, когда влюбленного уничтожают и отправляют в небытие.
— Но ведь любовь — свойство души, а душу ты сохранял и в пустоте, — не сдавалась Тэсс.
