— Латирская царица собственной персоной. Ее величеству с внучкой удалось не только бежать из Аллойи, но и прихватить с собой флот, часть которого, кстати, теперь стоит в порту Таленна.
— Безумие какое-то, — Элвир все еще отказывался верить. — Почему она вообще бежала, уступив столицу Айшелу, вместо того, чтоб защищать город и собственную власть?
— Как я понял, ее предал один из военачальников, в подчинении которого находилась значительная часть столичного гарнизона.
— И что теперь? Армира в Таленне и наверняка жаждет нашей помощи в борьбе за возвращение трона. Какой ответ даст ей ваше величество?
— Мое величество для начала вышлет в Таленн эскорт, чтоб сопроводить царицу с внучкой в Тиарис. А знаешь, пожалуй, я сам поеду ее встретить. Оказать почет и выказать расположение верной союзнице меня обязывает королевский и рыцарский долг.
— Ну, разумеется, — проворчал Торн. — Дамы в беде не оставят тебя равнодушным.
— Это не просто дамы, Элвир. Это царица и царевна Латирэ.
— Да знаю я. И не собираюсь тебя отговаривать. Думаю, эта поездка в любом случае пойдет тебе на пользу.
Валтор хотел возразить, но подыскивая аргументы, понял, что согласен с другом. Как ни странно вся эта безумная история с захватом Латирэ и приездом Армиры внутренне встряхнула его. Почти не отдавая себе отчета, он уже взвешивал все “за” и “против” вмешательства в конфликт, о котором узнал меньше часа назад. Впереди замаячила цель, имеющая отношение к судьбе Дайрии, и Валтор впервые за долгое время осознал себя королем, а не просто сломленным, страдающим человеком.
Похоже, Элвир то ли разглядел, то ли почувствовал произошедшую с другом перемену. В серых глазах читалось одобрение, смешанное с облегчением.
— Вот и славно, — Торн позволил себе чуть заметно улыбнуться. — Прогуляйся до Таленна и обратно. А с ответом Ильду я и сам разберусь.
Айшел в сердцах барабанил пальцами по подлокотнику. Мозаичный узор, поначалу завораживающий, теперь раздражал. Какая глупость делать трон из дерева и перламутра. И как старуха умудрялась восседать на нем с таким достоинством? Ведь каждая косточка ноет, каждая мышца умоляет о мягком кресле. Сколько раз Айшел был готов послать проклятый трон ко всем демонам, но неизменно его удерживала мысль о символичности. Восседая на жестком массивном кресле, он показывал новым подданным, что по праву занимает латирский престол.
Только вот подданных это не особо убеждало. Похоже, латирцы не считали, что захват столицы — веский повод признать имторийского короля правителем Латирэ. Представители знатнейших фамилий предпочли оставить Аллойю и разбежаться по родовым имениям. Оставшиеся при дворе вызывали по большей части отвращение. Но даже они не спешили признать власть Айшела, всячески увиливая от принесения присяги.
С военными было проще. Плененным гвардейцам предоставили предельно простой выбор — присягнуть на верность императору или умереть. К немалой досаде Айшела больше половины предпочли смерть предательству. Какая дурость — хранить верность сбежавшей старухе! С другой стороны, вряд ли он сможет доверять воинам, приведенным к присяге насильно. Опыт Армиры, допустившей роковую промашку с Тагели, убедительно доказал, что не стоит оставлять врагов за спиной.
Айшел лично присутствовал при публичном повешенье, которое заняло полдня. Император не боялся вызвать гнев народа и знати, напротив, считал что жестокость научит его новых подданных повиновению. Айшел отлично понимал, что его власть сможет удержаться только на страхе. Единственное, чего он опасался, так это того, что формально верные ему гвардейцы могут затаить зло за смерть товарищей. Придется задабривать. Это дворян можно казнить всех до единого, а армия нужна. Определенные потери неизбежны, но в целом, армию нужно беречь. По крайней мере до тех пор, пока он не заменит латирских солдат имторийскими.
Айшел заставил себя смотреть, как верные Армире гвардейцы один за одним отправляются за Грань, корчась на наспех построенных виселицах. Сначала ему было не по себе, но с каждым новым десятком обреченных внутреннее содрогание и вина притуплялись. Сердце перестало екать в тот миг, когда когда из-под ног приговоренных вышибали длинную доску, мучительное желание отвести глаза исчезло уступив место извращенному любопытству.
