Изабелла удивлённо моргнула, целую секунду пытаясь понять, что конкретно в её словах Рада умудрилась не понять. Сообразив наконец, она расплылась жизнерадостной улыбкой и принялась вещать:
— Так я же колдуньей была, как и мама, и батя, видимо, тоже, понятия не имею, кто мой батя. Мама подписала контракт и стала вампиром, и после Разлома мы с мамой оказались тут вместе. Вот и вышло так, что я росла среди вампиров, а когда мне исполнилось двенадцать, мне тоже моё предложение пришло, так сказать, запоздало. Мне говорили, так со всеми, у кого хотя бы один родитель — вампир.
— И ты согласилась? — не поверила Рада. — Столько лет была колдуньей и решила стать вампиром?
Изабелла хохотнула.
— А чего хорошего быть человеком, если живёшь среди вампиров? Нас там таких несколько было, и все мы считали дни до момента, когда сможем стать такими, как все, понятно? Помню Владика, он из сирот был, всю дорогу боялся, что его кто-нибудь в итоге съест. Ха, кто бы знал, во что он вырастет!
— А ты? — негромко спросил Слава. — Ты не боялась?
— Я-то? — острый подбородок вампирши горделиво приподнялся вверх. — Я никогда не боялась.
— Но ты ведь тоже была сиротой. — Он смотрел на Изабеллу с таким животрепещущим интересом, что Рада, с силой стиснув челюсти, прикусила язык.
Вампирша задумалась. Игривая улыбка на миг покинула её лицо, но быстро возвратилась обратно.
— Я никогда не была сиротой. Может, у меня никогда и не было того, что вы называете нормальной семьёй, но мама и так настрадалась достаточно. Она заслужила пожить для себя, и я тоже живу для себя.
Рада смотрела на Славу, а тот не сводил с вампирши полного понимания и сострадания взгляда.
— Мать тебя бросила?
— Ни в коем случае! — возмутилась Изабелла. — Она заботливо передала меня тем, кто заботился обо мне и растил меня. У нас никогда не было особенных родственных уз, но я знаю, что она меня любила. Знаешь, почему она называла Изабеллой? Потому что это имя, которое могло бы быть у принцессы. А она хотела, чтобы я была принцессой. Чтобы весь мир лежал у моих ног, чтобы я не знала бед. Но вся наша жизнь была сплошной бедой, а из-за моего рождения маме пришлось потерять всё, что она имела, и жить с тем подонком. Мама была совсем молодой, она с рождения болела, а он издевался и над ней, и надо мной. Конечно, когда мама стала вампиром, всё изменилось! У неё появился шанс пожить нормально! Она столько страдала ради меня, разве я имею права требовать больше, чем она мне дала?
Кот хотел возразить, но неожиданно напряжённый голос Врача не позволил ему этого.
— Ты не помнишь, что было до Разлома, — напомнил он своей спутнице. — Ты не можешь знать наверняка.
— А что, мне, по-твоему, врали? — огрызнулась та.
— Я допускаю такой вариант.
— А вот не надо! — Вампирша резко поднялась на ноги. Её лицо было совершенно серьёзно. — Сколько раз тебя просила, про это — не надо. Это не важно. Я не знаю, где она, с кем она, что делает, я даже не вполне уверена, жива ли она. Так было всегда. Я всегда жила с этим, и мне было хорошо. И сколько бы раз ты ни говорил, что это неправильно, ничего не изменится.
— Твоя преданность женщине, которую ты почти не помнишь, не доведёт до добра.
— Преданность! — Изабелла вскинулась, отдаляясь от стола. — Я никому не преданна. Никому! Ни тебе, ни им! Только себе, понял? Я живу только ради самой себя!
Резко развернувшись, она скрылась за занавеской, провожаемая взглядами оставленных позади колдунов.
— Это
Позднее Слава не раз пытался заговорить с Изабеллой об этом, но вампирша, резко теряя энтузиазм, отталкивала его в сторону и уходила прочь. Повисшее между ними тремя напряжение действовало Раде на нервы целых два дня, а на третий, когда фургон в очередной раз остановился перед завалившим дорогу буреломом, Врач объявил:
— Дальше не проехать. Мы почти добрались до Якутска, отсюда вам придётся двигаться самостоятельно.
Мира сидела на своём месте, демонстративно откинув в сторону зелёную занавеску. Она повернулась к Максу спиной, нацепила на голову большие наушники и смотрела сериал. Всё это время она смотрела сериалы, если, конечно, не читала одну из книг, хранящихся в ящике в изголовье кровати, или не смотрела на дорогу через своё собственное окошко. Или не рисовала, достав карандаши и бумагу из обувной коробки, как прошлым вечером. Более не пытаясь скрываться, полоумная будто бы, напротив, изо всех сил пыталась показать Максу что-то. И у неё получалось.
Думая об этом теперь, Чтец пытался понять, почему вообще удивлён. Чего он ожидал? Того, что Мира целыми днями оцепенело лежит, разглядывая свою занавеску и исцарапанную стену? Глупость, он не мог думать так в самом деле. Он просто не думал, полностью положившись на уже сформировавшееся впечатление об этой девушке, и теперь Мира наглядно показывала ему, насколько неполноценным оно оказалось.
