Между тем набирался народ, и оркестр в нише начал играть – сначала, часа два, тихо, а потом все острей и азартней, и все повскакали с мест, и началась общая пляска, с бегом на носках по залу, с быстрым выставлением рук в одну линию вдоль плеч, хрипами и свистами, глухими хлопками в такт. И я кинулся туда, и все было прекрасно, и только в конце вечера один молодой, по-старинному красивый грузин, которого я толкнул, пообещал меня зарезать, и хоть я, наверное, заслужил это, мне все-таки не было страшно – я знал, что уж если он сказал это, произнес, значит, ничего такого не будет. Как говорится, если услышал выстрел, значит, эта пуля тебя уже не убьет. И действительно, когда утром, снова заночевав на скамейке, я встретил его на пляже, он помахал мне рукой, засмеялся и прокричал: «Прости, дорогой!» И я его, конечно, простил. После этого он поехал на лодке и на виду всего пляжа устроил драку веслами с ребятами из соседней лодки, и его лодка перевернулась, и утонула его зеленая нейлоновая рубашка, и сами они все изрядно нахлебались, и побывали под лодкой и на дне, и, когда вышли, вдруг обнялись и с песней пошли под душ. Это «зарядка» у них такая!
Обедал я скромно, в столовой – но удаль была и здесь. Когда я сказал: «Маловато чего-то мяса», старый седой грузин на раздаче стал метать на тарелку куски: «Хватит, дорогой? Не стесняйся – говори!» – «Послушайте, – спросил я, – чего вы такой веселый? Получаете много?» – «Да, – сказал он, – девяносто рублей. Да еще за бой посуды вычитают. Так что прилично». – «Но зато у вас сад, наверное, лавровый лист?» – «Лавр – хорошее дерево. Только нет у меня, замерзло. Свободен теперь!» Он засмеялся, еще раз утвердив меня в мысли, что на одни и те же деньги можно жить и богато, и бедно. И что живут они просто, и никаких исключительных причин для радости у них нет, и веселы они так от тех же самых причин, от которых мы так грустны.
Потом я оказался совсем уже в пекле, и электричка, немного проехав по этой жаре, вдруг остановилась в нерешительности, словно спрашивая: «Что, неужели дальше?» Потом дергалась, немножко ехала и снова вопросительно останавливалась. В вагоне все разомлели, блаженствовали. Появились два контролера в расстегнутых кителях, по телу их стекал пот, холодные щипцы они прижимали к щекам. В вагон они не вошли, сели на резные ступеньки и тихо плыли над самой землей. Вот простая облупленная будочка, на ней табличка с веселыми червячками – названием по-грузински. Сверху спускается деревянный желоб, по нему стекает мыльная вода, и под ней растут из земли большие полированные листья банана. Дальше поднимаются горы, уходят в облака, и уже там, где, по всем статьям, должно быть небо, вдруг открывается лиловая или фиолетовая плоскость, и на ней еще что-то происходит. Но жара – я вам скажу! Из крана хлещет вода, я подбегаю, и холодная вода течет по мне, я уезжаю, но она впиталась в рубашку, трясется капельками на волосах.
Южнее, южнее!
В Сухуми по улице шла высохшая старушка, вся обернутая в черную марлю, и старик, тоже весь в черном, в задранной кверху кепке. На груди у них круглые фотографии с изображением умерших родных. Они идут быстро, их лица и тела сухи, в них нет ничего лишнего.
Я купил в магазине, обвешанном мушиной липучкой, длинный, как палка, белый пресный батон и, грызя его, поехал дальше.
В Батуми тучи лежали прямо в городе, было пасмурно, тепло и влажно. У причала стоял мой корабль… ну, во всяком случае, чем-то похожий… пока я решил не уточнять. Я сидел в деревянном плавучем ресторане и пил дешевое сухое вино, а вокруг кричали что-то непонятное гости – как мне показалось, более светловолосые, чем те, с кем я напился вчера… А в Аджарии уже! Потом они встали и под руководством метрдотеля, рыжего краснолицего человека, под его команду, стали раскачивать ресторан, шлепая им об воду, хохоча. Насколько их легкомыслие мудрее нашего глубокомыслия! Как много мелкого, занудного слетает с нас в этой стране! По набережной ехал старик на ржавом велосипеде, толкая ногу рукой. У берега пыльная машина уткнулась носом в дом. На нем странная вывеска – на грузинском и на русском: «Смешанные товары». Кто же, интересно, их смешал? В порт по широкой дуге входил маленький катер «Бесстрашный». Ну ладно, бесстрашный. А чего, собственно, бояться?
Я мчался на автобусе в аэропорт. Алазанская долина простиралась внизу, крыши домиков в густой зелени казались маленькими. Широкие ухоженные поля, а на дальних склонах – ровно «расчесанные» ряды винограда. За виноградниками темнели поднебесные горы Главного Кавказского хребта, защищающего эту благословенную долину от непогоды.
