Я и вошла, и о порог тут же запнулась, а диор в этот раз не словил, поскольку спиной ко мне перед зеркалом высоким стоял. Еще и на полотенце отвлекся, наскоро его с кресла подхватив и вокруг бедер обмотав. А я на полу растянулась, даже побеспокоится о платье хрупком позабыла, лицо в ладони уткнула, лежу, картинку диора голого из мыслей выгнать пытаюсь. А уши пылают, даже по шее уже краска разлилась.
Звук шагов легких ну чисто наказанием прозвучал, когда черноволосый ко мне приблизился. Уж лучше бы магией поднял. Хотя нет, больно ему пока от магии. Сомкнулись ладони на талии, вверх потянули, на ноги поставили. Я же сперва глазами в грудь мужскую уткнулась, а потом возьми и положи на нее ладони, после еще и лбом прижалась и пожалела, что все-таки не додали мне небеса мозгов в буйную голову. Иначе как еще объяснить, зачем я шрамы розовые, всю грудь его исчертившие, целовать принялась.
Никак у меня совсем разум помутился, а может просто, побывав по ту сторону края небес о многом иначе мыслить начинаешь. Понимаешь, что один день живешь, что второй может не наступить, а потому и сходишь с ума от жара кожи, от дыхания хриплого, от мышц, под губами каменеющих. А может оттого, что одну в огне не бросил, предпочел вместе в волшебном пламени плавиться, а я его до Лика опустила, усомнилась в нем. Сейчас же, увидев шрамы, заново все осознала.
Глотнула я сумасшествия, так глотнула, поцелуи эти, точно матушкина самая сильная пьянящая настойка ноги мои подкосили. Успела на шее Эртена повиснуть, чтобы снова на пол не сползти, а он за талию подхватил, придержал, пережидая, пока моя способность стоять восстановится. Только замер точно камень, крепкий, неподвижный и холодный.
Ох, мамочка моя и вы, святые небеса, может теперь лучше и вовсе на него не глядеть, глаз больше не поднимать. Не иначе как напрасно решила, что раз израненный, только силу почувствовавший, ради меня портал открыл и из рук короля вырвал, то не просто потому, что отблагодарить хотел.
Черноволосый мою проблему быстро решил, сам за подбородок голову вверх поднял, в глаза мои бесстыжие посмотрел да еще и спросить додумался:
— Для чего это, Мира?
Как для чего? Я ж сама, что ли знаю? Нахлынуло разом.
— От чувств, — ответила, а сама краснею, алею и доспеваю, а со мной на пару стыд яркий, девичий. Сама ж целовать кинулась, а он в ответ нет, чтобы головы лишиться от радости, еще меня о чем-то спрашивает.
— Не ты ли уходить собралась, не попрощавшись?
— И ушла уже почти.
Вот же злость вещь полезная, на себя да на мужчину, порыва души не оценившего. Только она и привела в чувство, ногам силу дала, а еще подтолкнула от диора отступить. Ан не пустил, нахалище. Хоть как упирайся, не сдвинуть с места. Верно я его с камнем сравнила. Только камень этот еще и шипастый оказался.
— Я тебя основам дела фаворитского обучать не намерен. Но сложного ничего нет, король и сам быстро справится.
— Конечно справится, поди опытный. Он то сразу все как есть говорит, напрямик. Не целует, как некоторые по кустам, на погибель отправляясь. Ты зачем целовал?
— На удачу!
— Ах, на удачу?! А на какую удачу из рук не выпускал и сам опалился? Или у диоров это примета хорошая, огоньком прижечься?
— Держал уже, поздно выпускать было.
— Ах, поздно?! Поздно ему… да… да… домой к себе зачем притащил, с самого берега выкрал?
— Спасибо сказать.
— Ну ты, царедворец плешивый! Так говори свое спасибо и обратно отпускай, некогда здесь в платья ваши выряжаться, прически наводить! Его величество заждался!
— Век ждал, еще подождет, заодно перебесится. Как обещание давать, так здесь ты, Мира, времени лишнего на думы не тратишь. Собой кинулась мужчин прикрывать? Для чего? Не было иного пути, кроме как к королю в постельные грелки набиваться?
— В… в…
— А то, что магией на тебя действовал, голову кружил, да так сильно, что толком ничего не соображала, это ты в расчет не берешь? Если бы выбор в его пользу сделала, а не жертву приносила! Но ты чувств не скрываешь, а мне что прикажешь, смотреть? Смотреть, как уходишь? Тебе вслед платочком из твоей же юбки, за которой нас спрятать пыталась, не помахать?
— У тебя тут еще сильно болит? — спросила, на грудь его ладонь положив. Брови приподняла выжидающе, и он в ответ свои изломил. — Спрашиваю, потому как примеряюсь, куда лучше ударить, чтобы ты меня выпустил.
— Сюда ударь, — накрыл мою ладонь своею, передвинул на левую сторону, туда, где под пальцами сердце билось, — здесь больнее всего.
Не стала к груди прикасаться, размахнулась и пощечину отвесила, как прежде хотела, звонкую, крепкую, ярким пятном заалевшую на щеке. Довел, царедворец. Затем, видать, и позвал.
