Сжала зубы покрепче, чтобы слезы сдержать, а вскрик подавить не сумела, когда вся прическа богатая рассыпалась под натиском пальцев жестких, схвативших пряди мои, голову запрокинувших. И отшатнуться бы, но пошевелиться страшно. Дыхание затаила, сжалась, услышав, как ткань серебристая затрещала под напрягшейся рукой, спустившей по шее, прошедшей до основания спины, вдавившей в плоть хрупкие позвонки. Струсила все же, закрыла глаза, когда стиснул меня так, что теперь уж ни вырваться, ни дернуться не получалось, к телу обнаженному прижал. Задушит, как есть, задушит за все, чего натворить успела. Допрыгалась, Мирка.
Рано ж обрадовалась, что взаправду мучения мои прекратятся. Диор жестокий продлить их решил, изверг. Ведь ждала, что снова прикоснется, ждала, чтобы хоть в последний разочек ласку подарил. Гнала из памяти тот сорванный с губ поцелуй единственный, когда не понимала, что со мной творится. Еще и голову в сей раз первая потеряла. А мужи, черноволосому подобные, видать, вовсе сострадания не ведают, потому что губы жесткие накрыли мои тогда, когда изо всех сил пожелала никогда больше не видеть его.
Заклеймил собой, прикосновениями своими. Проводил пальцами по коже, оставляя горячие следы, сминал платье мерцающее, мое тело в пылающий огонь превращал. Ой, мамочка, сгорю ведь на сей раз, ничего не спасет. Остудил бы, потушил пламя жадное, заполнил пустоту тянущую, мольбу беззвучную расслышал. Не оставил бы только в этот миг, не припомнил всех ошибок.
Закрывала глаза, слушая, как летит по коже ладонь шершавая, вздрагивала, когда прикасался так, как никто прежде не смел и как никому не дозволяла. Плакать и молить хотелось, когда отрывались от меня его губы даже на миг краткий. И жить хотелось, и умереть, в беспамятство окунуться и помнить все, до последней подробности.
Вспышками разносилось чистое счастье по бурлящей крови, женское беззащитное, самое хрупкое и самое крепкое на свете. Когда только ты самая нужная, когда взгляд, ради которого погибнуть можешь, никого на свете желанней не видит, когда только твое имя любимые губы шепчут. И не зришь в такие минуты ни края небес, ни цветных водопадов, не паришь птицей в небе и не срываешься в пропасть, но перестаешь существовать, растворяясь до последней частички в нем, одном-единственном.
Зацелованная, заласканная до смерти, я не могла видеть из-за пелены перед глазами, дышать разучилась любым воздухом, кроме того, что давало его дыхание, пальцы совсем сделались непослушными, не желали отлипать от его кожи.
— Мира, — в миллионный раз прошептал, отводя рукою копну волос моих со спины. Просчитывая пальцами позвонки, очертил изгиб поясницы, мягко провел по закинутой на его бедро ноге, задержал пальцы, сомкнул их на хрупких косточках, прогладил под коленкой. Пока я выдыхала судорожно, Эртен ладонь прижал к щеке, поднял лицо мое и в шальные глаза посмотрел:
— Остановимся, Мира.
— Зачем? — удивилась непонятливо.
— Затем, что пока ты мне не принадлежишь.
Я на руках приподнялась с груди его и углядела, что на полу уже лежим, а платья серебряные лоскутки ковер устилают, спрятала тут же лицо зардевшееся, прижала к его шее, пока он вновь погладил рукой по моей спине. Кожа горячая его кожи касалась, и наслаждение сладкое оттого, что наготу мою своим телом прикрыл, крепко к себе прижав, и каждая обнаженная клеточка пела, ликовала, его рядом ощущая. Когда ж довелось мне так влюбиться, не собиралась ведь.
— Не знал, что к этому обычно готовятся? — смешок рядом с ухом прозвучал.
Вот так я теперь вслух мысли свои высказываю, совсем разум помутился.
— Не помешало бы подготовиться, а то ж не знаю ничего про тебя. Что вы, диоры, за люди такие?
— Сложные люди, — враз вдруг серьезным сделался. А после подниматься начал, а я ойкнула и быстро волосами грудь занавесила, смущение жаркое ощутив, когда встали рядом друг с другом. Поймал запястья мои, в стороны отвел, вновь волосы за спину отбросил, одной рукой за поясницу ухватил, другой за шею, а когда прогнулась под натиском решительным, коснулся губами груди обнаженной.
Коленки слабые подогнулись, и пришлось черноволосому снова меня на весу удерживать, пока в себя приходила. Благо, не стал больше целовать и глаза закрыл, выдохнул со свистом сквозь зубы, после только выпустил и резко от меня отвернулся.
— О диорах тебе, Мира, лучше всего мама расскажет. Спроси у нее все, что знать желаешь.
Я руки на груди скрестила, взгляд в пол уставила, потому что дико хотелось на носочки подняться, ладони на плечи его положить, губами к спине с литыми мышцами прижаться, пробежаться дорожкой поцелуев по крепкому поджарому телу с золотистой кожей. Шумно в себя воздух втянула, радуясь, что не поворачивается ко мне, по сторонам оглядываться принялась, отыскивая, что надеть могу и пропустила момент, когда Эртен магичить начал. Соединились лоскутки в единое целое, снова платье для меня из кусочков собрали.
