Но не успела я приблизиться, как внутренний голос сообщил о неестественности позы человека на рее — он лежал поперёк неё на животе, ноги и голова по обе стороны скрывались в воде.
— Нет… Нет-нет-нет… — зашептала я, суматошно подгребая к нему. Я перекинула руку через рей, обхватила его, а другая ладонь вцепилась в ворот человека. Тяжесть коченеющего мужского тела в мокрой тяжёлой одежде неохотно поддавалась измученному женскому организму. Я с трудом вытащила его голову из воды, по поверхности заструилась капель с тяжёлых длинных волос. Взгляд встретился с безжизненными расширенными глазами на белом, словно восковом лице. «Не он», — облегчённо выдохнул внутренний голос. Я измученно разжала ладонь, мёртвое тело скользнуло с рея и исчезло в тёмной глубине. В дрожащих чёрных волнах труп исчез быстро, и я до последнего провожала взглядом застывшее кукольное лицо. А после уткнулась лицом в дерево рея и завыла — тихо, протяжно, как потерявшийся замерзающий щенок.
Безнадёжность опьянила разум. Я больше не ждала, не звала. Губы сами отрешённо шептали: «Джек!», но ведь если бы он был жив, он бы уже отозвался, верно? С этой мыслью я утратила всякую надежду. И только внутренний голос пробивался сквозь пустоту: «Это ты убила Джека. Это твои необдуманные поступки и сделки вручили вам по чёрной метке».
Обречённая на медленную, мучительную смерть, я могла завидовать Джеку и остальным, кто ушли ко дну, не успев понять, что к чему. Вот, что сулили Огни святого Эльма. Их предупреждение привелось в исполнение практически мгновенно. Нет ни еды, ни корабля, ни берега на добрую сотню миль. Нет Джека.
Какая-то часть разума, что ещё не поддалась всеобъемлющему отчаянию, учтиво напомнила о проблемах насущных. Я оторвала лицо от рея, огляделась. Тучи раскрыли небольшую щель для звёзд и луны. Воздух посерел. Никого. Ни Бергенса, ни Гиббса, ни грот-мачты, что служила пристанищем для выживших. Ужас мурашками пробежал по телу.
— Кто-нибудь! Я здесь! Помогите! Вернитесь!
Я свалилась с рея в воду и снова звала — только теперь взяла на себя другую роль. Звала чтобы спастись, а не чтобы спасти. В ответ лишь равнодушный плеск воды. Куда, в какую сторону могло отнести заветную мачту, куда плыть, куда кричать — каждый вопрос получил лишь безапелляционную тишину в ответ. Разминуться в открытом океане с последними людьми было последним, что могло случиться за сегодня.
В отчаянии повторяя робкое «Помогите», я мёрзла, коченела, истрачивала жалкий запас сил. Плыла куда-нибудь, чтобы согреться, искала людей до последнего: изо рта вырывался пар, ресницы и волосы покрылись тонким налётом инея. Он засеребрился, когда снова вышла луна.
Заиндевелый обломок фальшборта выплыл из темноты молчаливо, приглашающе попал в поле зрения. На него я взгромоздилась с трудом, соскальзывая, едва не переворачивая его. Улеглась на спину, раскинув руки, смаргивая иней с ресниц. Отдышалась, наблюдая, как пар изо рта устремляется в звёздную высоту. Это был последний рывок. Если бы я решилась снова плыть, слезла бы с импровизированного плота, тело бы пошло ко дну камнем. В самую пору теперь напевать «Летит Жозефина в крылатой машине», ни о чём не думать и ждать конца. Но я не хотела. Не могла в силу сущности.
Я попыталась пошевелить закоченевшими ногами. Колени сгибались с трудом, с покалывающей болью. Я повернула голову. Небо слегка посветлело — но ничего не обещающе. Прикрыла глаза. Согнула ноги в коленях, подложила руки под голову. Согреться с помощью физических упражнений оказалось слишком сложно и неэффективно — этот метод допустим, когда ты ещё бодрячком, а не при смерти. Поэтому качать пресс я не смогла — меня хватило лишь на то, чтобы с трудом поднять верхнюю часть туловища — и снова упасть.
Не знаю, хныкала ли я, молилась ли, продолжала ли звать. Разум покидал бренное тело, тяжесть инея смыкала глаза. Холод внезапно сменился жарой — да такой, что впору раздеваться. Но умирающий внутренний голос напомнил, что нельзя — ведь так всегда проявляется обморожение.
Протяжный выдох вырвался из груди. Сознание меркло, растворялось в холоде, тьма обволакивала и успокаивала до последнего, пока мир не рассеялся в темноте.
Ничего не чувствую. Ничего не вижу. Море шумит вокруг. Мёртвый, едва уловимый плеск, что издавала вода всю страшную ночь, уступил место живому рокоту прибоя и шороху морской пены, омывающей берег.
«Берег?»
