За облаками — солнце [1982] полностью

— Старики у меня добрые — и накормят, и присмотрят за ними. Не волнуйся, Маша, детям будет хорошо. А то бегают здесь одни, голодные…

— Да, конечно, — отвечала машинально Мария Павловна.

К родителям мужа она не ездила — не было у нее с ними взаимопонимания. Мария Павловна хотела по-своему воспитывать дочь, прививала ей качества, которые считала необходимыми для жизни в новом обществе. И теперь, отдавая свою Лельку в семью, где саму Марию Павловну не очень любили и не понимали, она опасалась, что вместо высоких стремлений в душе дочери поселятся приземленность и обыденность.

У деда Ермолая Николаевича и его жены Ольги Федоровны было семеро детей. Все они, способные, инициативные люди, тянулись к знаниям и, получая образование, один за другим выходили из крестьян в интеллигенцию. В деревне осталась жить только одна дочь. Другая, окончив Московскую консерваторию, стала профессиональной певицей, третья учительницей. Из четырех сыновей один погиб во время первой империалистической войны, второй, отец Оли, стал агрономом, крупным специалистом, третий бухгалтером и четвертый, самый младший, учился в Горном институте, чтобы получить специальность инженера.

Сам дед Ермолай был плотогоном, гонял плоты по рекам Вятке, Каме и Волге, гнул сани. Отпускать детей в город ему не хотелось, но и воспрепятствовать этому он не мог, да и Ольга Федоровна, женщина мудрая и твердого характера, не позволяла ему становиться на пути у детей, удерживать их в деревне. Деда она поругивала, хотя и понимала его, любившего деревню, хозяйство и свое дело.

— Аспид ты! Ну чего все поедом ешь Михаила? Пускай учится — человеком станет!

— А тут кто останется? Кому дом оставлять? Последний сын — и тот уйдет! Все убегли! — кипятился дед.

— Что ж ему — сани гнуть? Ему по душе железки всякие да колесики. А вместо саней, сказал Миша, будут скоро эти… автонобили!

Махнув рукой, расстроенный дед уходил прочь, но перечить жене не решался. А на сердце лежала обида — город уводил сыновей одного за другим. Наведывался в деревню только младший, Михаил, студент Ленинградского горного института. Любил он технику, автомобили. Приезжая на каникулы домой, много и увлеченно говорил о машинах, возился с моторчиками, постоянно изобретал что-то, даже собрал жнейку, которой пользовались всей артелью.

В начале лета Мария Павловна привезла девочек к деду Ермолаю и вскоре уехала: здесь, у родителей мужа, ее считали чужой.

Шестилетняя Лелька, шустрая, общительная и ласковая, быстро завоевала расположение и любовь деда и бабки. Деревенские ребята с радостью приняли ее в свою компанию, и Лелька, освоившись, стала ими верховодить.

У самой деревни за огородами текла речка Ключевка. Узенькая, с берегами, заросшими ивняком, с чистой прозрачной водой, она была излюбленным местом гулянья детворы. Вместе с сельскими ребятами Лелька шла к верховью речки и потом проплывала всю речку до запруды, где мужики замачивали полозья для саней. Ей все было интересно: над головой сплетались ивы, образуя зеленый потолок, и казалось, что плывешь по длинному-предлинному коридору. Нырнув в прозрачную воду, Лелька долго плыла с открытыми глазами, рассматривая каждый камешек, каждое растение на дне.

В запруде скакали по пояс в воде, ныряли под полозья, играли в шумные игры, пока мужики не прогоняли расшалившихся ребят. Тогда они бежали к пристани, в соседнее село Цепочкино, и с высокого помоста прыгали в воду. Напрыгавшись до изнеможения, Лелька бросалась на песок и, отдохнув, снова звала ребят:

— А давайте переплывем Вятку — там в лесу ягоды каки-е!

С дедом Ермолаем Лелька подружилась. Ходила за ним следом, все просила взять с собой в путешествие на плотах. Каждый раз, когда он собирался в дорогу, начинала приставать:

— Деда, и я с тобой! Ну возьми меня!

— Так уж — возьми! Свалишься с плота — бабка мне голову оторвет! — ворчал дед, но в душе был рад, что внучке хочется быть с ним.

— Не свалюсь! Я плавать умею — всех обгоняю!

С довольным видом он молча качал головой: ишь, какая шустрая.

Был дед еще румян, на круглом лице светились ясные зеленые глаза. Крепкий, жилистый, с русой бородкой и усами, уже начавшими седеть, он пользовался уважением в деревне, хотя многие считали его чудаковатым. Когда мужики работали артелью в запруде или вязали из бревен плоты, он всегда ими командовал и его слушались. Команды он подавал в «трубу» — самодельный рупор, который сам же и смастерил. Ему нравилось слышать свой голос, усиленный рупором и похожий на громовые раскаты. Брал он свою «трубу» и на сенокос, где тоже работали артелью, и уж непременно — в поездку на плотах.

Когда настойчивая Лелька уговорила, наконец, деда, он, перед тем как отправиться в путь, целый вечер что-то кроил, шил. Закончив, разложил на полу спальный мешок.

— Влезай! — сказал он Лельке.

— Это ты мне, деда? — обрадовалась Лелька, нырнув в мешок.

— Да, вот еще пояс примерь!

К широкому полотняному поясу была крепко пришита веревка. На такой привязи на следующий день Лелька барахталась в воде, плавала, ныряла под плоты, и дед не боялся, что потеряет ее.