Римме стало очень интересно. Как ни странно, последнее время она много думала о воровках. Кончался ее первый сезон в театре, а она играла только эпизодики да еще вводы-замены. Борис посоветовал ей взять какую-нибудь интересную роль, приготовить самостоятельно и показать — вдруг и получится. После долгих раздумий Римма выбрала роль воровки Соньки в пьесе Погодина «Аристократы» и начала работать. Текст роли ей очень нравился, но психология ее героини была непонятна: воровство — преступление, позор, что же думает человек, идя на это? Как оправдывает себя? Что его толкнуло? И вот перед ней стоит такая симпатичная девчонка и без тени смущения, как об обыденном, говорит о воровстве. Римма посмотрела на «начинающую Соньку», как сразу мысленно окрестила Шурку, и с интересом спросила:
— И что ты думаешь при этом?
— А чего мне думать? — удивилась Шурка. — Делаю, что положено, и слова всякие говорю.
— И не боишься, что тебя за руку схватят?
— Что я, в карман кому лезу? — она с искренним недоумением смотрела на Римму. — Есть бесстыжие — по пятнадцать граммов экономят, так и сидят в жалобах по самую маковку, а мне одни благодарности за культурное обслуживание.
Она еще и гордилась своей «честностью».
Они дошли до трамвая и разъехались в разные стороны.
На следующий день Шурка явилась с визитом. Вечер был свободный, и Римма, закрывшись в своей комнате, билась над ролью. Ей казалось, что в Соньке сидят озорство, удаль, и придумала, что посреди мирного разговора она внезапно взлетает на скамью и пронзительно свистит. Скамьи не было. Римма вспрыгивала на тахту и, заложив два пальца в рот… издавала шипение. В тот момент, когда у нее наконец вырвался разбойничий свист, дверь приотворилась, мама сказала: «К тебе пришли», и в комнате появилась Шурка. Она обалдело уставилась на Римму и шепотом спросила:
— Сдурела?
Римме нужно было закрепить найденное, и она снова пронзительно свистнула.
— Ты чего хулиганишь? — укорила ее Шурка. — В доме нельзя свистеть — деньги высвистишь.
— Наоборот! Выучусь как следует, смотришь, и прибавят. — На всякий случай она снова свистнула.
— Ты кто? Милиционерка?
— Артистка.
— Ну да?! — Шурка смотрела с восхищением. — В кино тебя показывают?
— Увы, пока не показывают, — созналась Римма. — Я в театре работаю.
— Не бывала я в театрах. А там свистят?
— Теперь нет. Теперь публика вежливая, не нравится — уходит тихо.
— Так чего же ты? — Шурка была окончательно сбита с толку.
— Для роли. Сыграть хочу одну красоточку-воровочку… вроде тебя… — бросила Римма.
— Говори, да не заговаривайся! — повысила тон Шурка. — Воровку нашла!
«Ничего не понимает», — подумала Римма и, продолжая еще соизмерять ее с Сонькой, больше для себя, сказала:
— Моя, конечно, крупнее, прожженней, да и старше. Лет тридцати. Тебе сколько?
— С двадцатого года я.
— Значит, мы одногодки. Ну, садись, Александра, рассказывай. Как дела? Много сегодня сэкономила?
— Восемьдесят… Плохой день. Домой пришла — Валерка в вечернюю работает. Хозяева мои в комнате закрылись — друг на дружку любуются, вот и надумала к тебе.
Сегодня, возвращаясь домой, Римма на лестнице встретила высокого широкоплечего парня, из-под пиджака у него выглядывала тельняшка. Он вежливо, но сдержанно, не навязывая знакомства, поздоровался с ней. Она поняла, что это Шуркин муж, и подумала, как обманчива внешность: этот ясноглазый, с открытым лицом парень терпит, а может быть, и поощряет воровство жены.
Она рассказала Шурке об этой встрече, та просияла и затараторила:
— Он, он, Валерочка мой! Я ему про тебя сказала, он довольный стал. «Дружи, говорит, Шура, с культурной женщиной, ума набирайся». Ты заходи к нам, и его к тебе притащу… — она вдруг как с разбега остановилась и, наклонившись к Римме, внушительно предупредила: — Только ты при нем не брякни чего.
— Про что нельзя «брякать»?
— Про то… про экономию.
— А он не знает? — обрадовалась Римма.
— Ты что! — замахала на нее руками Шурка. — Он и так все зудит: «Не делом занимаешься. Иди к нам в фабзауч, специальность получишь». Нужна мне его специальность! — пренебрежительно усмехнулась она.
— Постой! — ухватилась Римма. — Значит, мужу ты сказать боишься?
— Я ж говорила: идейный он, не от мира всего. Если какую десятку в хозяйство прибавлю или по мелочи куплю чего, он сразу как с ножом: «Откуда? Где взяла?»
— Куда же ты деньги деваешь?
— Под матрац, — деловито ответила Шурка. — Коплю.
— А потом что с ними делать будешь?
— Как накоплю много… — Она произнесла «много» с таким жадным придыханием, что оно стало объемным, многомерным и у Риммы перед глазами явилась гора золотых червонцев, которых она никогда не видела.
— Сколько, например? — ей стало интересно, как Шурка понимает «много».
— Сто тысяч, — негромко, но решительно ответила та. — Тогда куплю кошелек или сумку и скажу: «Вот, Валерочка, нам счастье привалило — на улице нашла».
— Не поверит! — рассмеялась Римма примитивности Шуркиного плана. — А поверит — в милицию отнесет. Раз ты нашла — значит, кто-то потерял, надо вернуть.
