— Он хоть идейный, а не такой дурак, чтобы от счастья отказываться, — с ожесточением отозвалась Шурка.
— Какое же тут счастье? — закричала Римма. — Ты пойми! Кто такие деньги при себе носит? Кассиры. Если кассир потерял — ему в петлю или в тюрьму. Как же можно не отдать?
— Так их же никто не терял! — тоже заорала Шурка.
— Но он же тебе поверит, что нашла. А не поверит — выгонит. Или деньги потеряешь, или мужа. Выбирай.
Шурка растерялась. Помолчав, она нерешительно спросила:
— А может, сказать: по займу?
— Ты еще скажи: по трамвайному билетику, — отмахнулась Римма.
— Чего ж делать? Присоветуй.
— Не красть.
— Заладила сорока про Якова — одно про всякого! — зашипела Шурка. — Чего я краду? Пять грамм — это ж кроха масюпусенькая!
— Однако ты с этой «масюпусенькой» сто тысяч нахапать собираешься.
— Вот привязалась! — вскипела Шурка. — Говоришь, чего не знаешь! У нас работа трудная: полный день на ногах, и тяжелое поднимаешь, и культурно обслужить надо, от «кушайте на здоровье» к вечеру язык отсыхает, а жалованье положено малое. Почему?
— Не знаю, — честно созналась Римма.
— Вот то-то, что не знаешь! — и многозначительно произнесла: — Начальство тем знак подает, чтоб сами добирали.
— Неужели?! — так и покатилась Римма. — Как это ты додумалась?
— Ну чего, чего тебя разбирает? — сердясь, но тоже начиная смеяться, сказала Шурка. — Я дело говорю. Умный человек так объяснил.
Римма замолчала. Ей вдруг стало неинтересно спорить, смеяться больше не хотелось, а хотелось только одного — чтобы Шурка скорее ушла. Она уже злилась на себя за нелепое намерение проникнуть в психологию «начинающей воровки», — психология-то оказалась примитивной, «кошельковой», самооправдание дешевое — тащит помалу, все на поверхности. Ни удали, ни размаха, риск копеечный — ни тени романтики.
Выручил зазвонивший телефон. Старый приятель предложил пойти в Дом искусств — Яхонтов читает Есенина. Римма немедленно согласилась, и они сговорились, что он заедет через полчаса.
Шурка, внимательно слушавшая разговор с привычными для них шуточками и словечками, неодобрительно покачала головой:
— Муж за порог, а ты с другим шастаешь? Это кто ж тебе звонил?
— Знакомый.
— А мужик твой руки-ноги тебе не поломает? Ну и порядки у вас! — Шурка была искренне возмущена. — Это что же получается…
— Сеанс окончен, — резко прервала Римма. — Извини, мне нужно переодеться.
Шурка встала и, ощущая нравственное превосходство, молча вышла из комнаты.
После этого разговора Римма решила свести их знакомство к «здравствуй — до свиданья», а если та начнет приставать — сказать прямо: «С воровками дела не имею».
На следующее утро Шурка поджидала ее на площадке, пошла вместе к трамваю, весело тараторя о том, что ее на почетную доску снимали, фотограф обещал большой «патрет» сделать и на витрину повесить, чтоб люди на такую красу любовались…
Римма шла молча, не глядя на нее. Шурка, почуяв неладное, забежала вперед и, загородив дорогу, огорченно спросила:
— Ты чего дуешься?
У Риммы не хватило духу выговорить заготовленный ответ, и она смягчила его:
— Махинации твои не нравятся.
— Чего?! — у Шурки округлились глаза.
— Противна твоя «экономия», — сказала Римма, понимая, что сейчас опять разгорится бессмысленный спор.
Но Шурка, прижав руки к груди, тихо, со слезами проговорила:
— Не буду я больше… все! Как перед богом! Так ты мне хорошо объяснила… Не брезгуй, я не такая… Меня одна баба научила, до меня работала. «Ты, говорит, девка красивая, на тебя всякий заглядится и не посмотрит, чего льешь-кладешь, а тебе польза. И греха тут нет. И начальство про то знает, потому и платит мало».
Шурка смотрела умоляюще, по щекам бежали крупные слезы, в голосе звучала неподдельная искренность:
— Не гони меня… Одна я одинешенька…
Римме стало жаль ее, и распирала гордость: сумела все-таки убедить, может быть, спасла…
— Валерочка одно зудит: бери расчет, учиться иди, — всхлипывая, продолжала Шурка. — А мне учение не в охоту, после, может, когда… А ты с понятием, я тебя всегда слушать буду… Около тебя поучусь чему…
До сих пор у Риммы никто ничему не учился, наоборот — ее все еще пытались поучать то муж, то мама, и сейчас она почувствовала себя мудрой, значительной: у нее хочет учиться эта славная девчонка, — Шурка снова казалась ей славной, поэтому она ласково прервала:
— Ну, не плачь! Поняла, и молодец! Вытирай слезы — и пошли.
Шурка робко улыбнулась и по-детски начала тереть кулаками глаза. Римма вынула платок и как ребенку вытерла ей лицо. Шурка блаженно зажмурилась:
— Духовито! Чем ты его?
— Духи «Манон». Нравятся? Приходи вечером, я тебе отолью.
— Я к тебе всегда… Я для тебя все… — захлебнулась Шурка. — А ежели не ко времени, только скажи — и нет меня…
Римма, разумеется, рассказала мужу про свое «педагогическое достижение», он поднял бровь, втянул щеки — знакомое проявление скепсиса — и иронически заметил:
— Быстренько ты ее на праведный путь двинула. Даже Макаренко бы так не управился.
