Дальше всё произошло слишком быстро. Стас, униженный и обиженный, выхватил из-за пояса на спине пистолет, нацелился в удаляющуюся спину и два раза нажал на курок. Тимур почувствовал разрывающуюся боль под лопаткой, за ней ещё жалящий укус и отдающую холодом темноту.
Глава 39
Вокруг меня сгущается тишина. Звенящая, режущая по ушам, выворачивающая душу. А перед этим два хлопка, приглушённые толстыми стенами, но так похожие на звуки в тире. Та же тональность, что просачивалась в наушники размером с полголовы, те же резкие децибелы, что кружились отдачей вокруг. И боль в груди, тянущая, словно забыли вытащить осколок ножа, который проворачивается от малейшего движения и вспарывает… вспарывает, раскрывая старую рану. Нехорошее предчувствие, страшное, непоправимое, мёртвое.
Затылок стянуло ледяным холодом, и сквозь густую тишину слышу, как трескается корка льда, сковавшая череп, сползая ниже по позвонку, отвоёвывая всё больше места для смерти.
На каком-то интуитивном уровне достаю из сумки свой любимый Бердыш, укладываю в ладонь холодную сталь, снимаю с предохранителя и неслышно выскальзываю из спальни, сбросив предварительно туфли. Что-то руководит мной, подсказывает, какое-то внутреннее подсознание, и всё вокруг становится расплывчатым, незаметным, словно размазанные тени. Только цель, чётко очерченная лестница, невидимая нить, управляющая моим движением.
Одна ступень, вторая… Некстати вспоминается падение с неё мамы. Она так была счастлива до той ночи… Ждала ребёнка, любила, верила, что её любят… Будь ты проклят, Волков! Ты и твой выкормыш!
Пятая, шестая… Мне кажется, что они все залиты кровью. Ступни противно погружаются в густую, багрово-чёрную жижу, чавкающую под ногами. Передёргиваю плечами, сбрасывая морок, и вновь цепляюсь за ниточку, ведущую меня к цели.
Последний спуск, разворот, стена, отделяющая от чего-то ужасного, горничная, вжатая в твёрдую поверхность, затыкает рот кулаком, совсем молодая из свеженанятого персонала. Она цепляется за моё платье, мотает головой, в глазах страх, а я выдёргиваю ткань и иду… туда… где цель… куда тянет нить…
Хрип, булькающий, невозможно тихий, но такой громкий в застывшей тишине. И сквозь эту толщь, сквозь изморозь, осыпающуюся в воздухе, голос Артура, такой неправильный, такой резкий.
– Совсем охуел! Как теперь будем из этого выбираться! Карамышев бошки нам оторвёт!
Шаг, второй, третий. Я на прямой, вижу Стаса с широко расставленными ногами, смотрящего вниз. И я опускаю взгляд туда, куда так тщательно пялится этот урод.
Мой Тим, мой большой мужчина, моя защита и опора, мой мир. Он неподвижно лежит лицом вниз, на белоснежной рубашке расцветают красные цветы, слишком яркие, ломающие глаза. И только чудовищный хрип уходящей жизни слышен с его стороны.
– Он сам виноват! Он первый на меня напал! Я защищался! – кричит Стас, повернувшись ко мне, а на перекошенной роже написано всё. Чёрта с два он на тебя напал! Чёрта с два!
Рука сама поднимается вверх, сжимая крепко рукоять. Больше я не контролирую себя, за меня всё делает жажда мести. Выстрел, второй, третий, сдавленный стон Стаса, истеричный крик Артура, грохот раскалываемого стекла, глухой удар падающего тела, ствол чуть левее и короткий нажим курка.
Где-то там, за пределами купола тишины, топот ног, оглушающие сирены машин, громкие голоса, отдающие команды, но это где-то там, за пределами меня. Здесь только глухота, попытка уловить удары его сердца, удары моего сердца. Опускаюсь на колени, ползу к нему, ложусь рядом и слушаю, слушаю, слушаю… проклятую тишину.
Меня отдирают от пола, сажают на диван, к Тимуру подбегают люди в голубой робе, срезают рубашку, подключают переносной кардиомонитор, проводят разные манипуляции, а я не могу оторваться от побелевшего лица. В нём нет красок жизни, одна восковая бледность и красная струйка в уголке рта. В оцепенении наблюдаю, как его укладывают на каталку, увозят, и наступает темнота.
– Карина, просыпайся. Всё уже позади.
Открываю глаза, надо мной склонился Айдар. Уставший, с тёмными кругами под глазами, чёрной щетиной с проблесками седины, измятый костюм, растрепавшаяся причёска. Это там, за пределами стен, он мультимиллионер, бизнесмен, хозяин жизни. Здесь, сейчас, Карамышев – простой мужик, обеспокоенный жизнью сына, упавший на бренную землю, ударившийся о проблемы простых людей.
– Давай по порядку, – садится на стул и зарывается пятернёй в волосы таким похожим жестом. Они вообще очень похожи с сыном, как сделанные под копирку на одном принтере. – Тимуру сделали операцию, большая кровопотеря, но будет жить. Стас… Ему достаточно было одной пули. Две следующие он уже не почувствовал. Артур в коме, но оттуда он уже не выйдет. Об этом я позабочусь. Ты прости меня, Карин. Сплоховал, не успел. Ребята звонили спросить, что с этими двумя ублюдками пьяными делать, но я не ответил, на совещании был, а Тимур оказался не в сети. Прямого приказа не впускать у них не было, поэтому как-то так… – Айдар растерянно разводит руками и тяжело вздыхает.