— Я не разбудил? — голос Доусона звучал обеспокоено.
— Нет, дружище, — правду говорить не хотелось.
— Как вы там?
— Нормально. Я зайду вечером?
— Да, конечно. Мне звонил Мак…
— И?
— Ничего нового. Он никак не может понять, почему ты поступил так.
— Поймет. Рано или поздно. Ладно, Джо. Байрон проснулся, кажется.
— До вечера.
Когда он вернулся в комнату, Джордж уже действительно не спал.
— Доброе утро. Развязать не хочешь? А то мне скажем так, нужно отлучиться в ванную.
— Хорошо, — Митос развязал веревки.
— Можешь за мной не ходить. Я не сбегу.
Через час они сидели на кухне, и пили кофе.
— Док, я так и не пойму, чего ты хочешь?
— Для начала, я хочу, чтобы ты мне все объяснил. Как случилось, что мой друг, великий поэт превратился в то, что я вижу?
— Я всегда был таким, Док. Грязь и ничтожество. Которое по ошибке получило дар, а благодаря ему — бессмертие. Которое этого не желало. Знаешь, я, кажется, понял, почему все еще здесь, с тобой. Для того чтобы лишить тебя иллюзий.
— У меня нет иллюзий на твой счет, я не слепой.
— И все равно, слушай. Знаешь, я даже не заметил, когда стихи стали единственным смыслом моей жизни. Смыслом, который уничтожил меня. Казалось, еще вчера были друзья, была любовь, жизнь, веселье. И бац! Пустота. Одиночество в толпе. И вот я вою по ночам, словно раненый зверь. И пишу. А раны свои залива вином. Бац! Писать больше нет сил. Потому, что знаю, что должен воспевать чувства, всю их глубину, волшебство. А вокруг грязь, одна грязь. Любовь — грязь, жизнь — грязь. И сам я тоже грязь. Бац! Смотрю на стихи, которые казались гениальными, а вижу глупость, ерунду! Хочется взлететь, забыть обо всем этом. И опять приходят вино и наркотики…
— «Но что мгновенный бред похмелья…»
— «Я сердцем, сердцем одинок…» Хорошо я сказал, правда? И главное — в точку. Вокруг бездна. Пустота. И ты в ней горишь. Ты не хочешь умирать, Док. А я… Я хочу оставить после себя что-то, что не умрет. И исчезнуть. И при этом я ужасно боюсь смерти. Бездарь и глупец. Никчемная тварь, одаренная талантом, — голос Байрона дрожал, слезы лились из глаз, но этого словно не хотел замечать. — А потом приходит еще одно развлечение — грань, танец на грани жизни и смерти. И все на этой гране так четко, ярко, живо. Только вот одиночество не уходит, и вот ты ищешь кого-то, тянешь с собой на эту грань. Потому что он тоже грязь, раз идет за тобой. И становиться все равно, что он в отличие от тебя не бессмертен! Ты не желаешь ему смерти при этом. Не из доброты не желаешь, а потому, что невозможно желать смерти игрушкам. А потом ты вспоминаешь лицо единственного человека, который держал тебя на этом свете, оглядываешься, а его нет. И вот он появляется, а ты просто уже не можешь иначе. И ломаешь очередную игрушку, очередную жизнь — он замолчал и закрыл лицо руками.
Митос не мог пошевелиться. Мальчишка словно вскрыл нарыв в его душе. Заставил снова вспомнить о чувствах. У боли Байрона не было имени. А вот у обиды и проблемы Митоса имя было…
Он встряхнулся, отгоняя лишние мысли. Джордж сидел и смотрел на него, ища помощи. Из его слов понятно было лишь одно — парень запутался и крепко запутался.
— Это не конец, — больше слов он найти не смог.
— Ошибаешься, Док. Конец. Маклауд должен был меня остановить. Спасибо тебе за все, но ты не должен был вмешиваться. От судьбы не сбежишь. Я убивал, убивал просто от скуки. Кто-то должен был меня остановить.
— Остановить не значит убить! Маклауд не судья! Ни тебе и не мне! Если ты так хочешь умереть — ты умрешь, но не от его руки.
— Док, спасибо за все, но я пойду, — в голосе парня что-то внезапно переменилось.
Байрон встал и направился к дверям кухни. Митос среагировал мгновенно, и вот уже дуло его пистолета упиралось ученику в спину.
— Ты не уйдешь. Я докажу Маклауду и тебе, что вы ошибались!
— Зачем тебе это?
— Потому что мне надоела ваша игра в мудрецов.
— А ты не боишься Док, что я тоже могу выпустить когти?
— Попробуй, — Митос швырнул пистолет на пол и резко развернул Байрона лицом к себе. — Рискни, но я тоже не буду с тобой нянчиться. Знаешь, когда ты говорил о том, что у тебя в душе, я решил, что был прав. Но если я ошибался, и тебе нравиться жить так — уходи. Но учти — я не позволю тебе и дальше безнаказанно ломать жизнь другим. Свою, если хочешь — пожалуйста! Но только свою!
Он отпустил Байрона и сел на стул. Пять минут они, молча, смотрели друг на друга. Потом Митос отвернулся и, глядя в окно, обратился к Байрону:
— Я должен отлучиться по делам. Если ты решил уйти, то я тебя не задержу. Но в любом случае тебе сначала нужно привести себя в порядок. Можешь взять что-нибудь из моих вещей. Они тебе будут великоваты, но ничего лучше я предложить не могу.
— Я не уйду, Док. — Джордж подошел и положил руку ему на плечо. — Все-таки мне интересно посмотреть, что ты собираешься делать — Митос не видел этого, но знал, что Байрон улыбается.
Митос обернулся:
— Хорошо. Тогда я поеду, но ключи оставлю, на всякий случай — он направился к выходу.
