Беда с вином заключается в том, что оно ослабляет самоконтроль. Оно спускает с поводка всевозможные мысли, от которых хотелось бы избавиться. Сесиль, например. Если и был в мире человек, о котором Феликсу не хотелось думать, так это была Сесиль, j3o вот что делает вино: оно навязывает мозгу какие-то образы, и вы не можете от них отделаться. Вроде той акварели, которую Сесиль повесила в спальне, — гора со снежной шапкой, отражающаяся в озере. Он не мог не смотреть на эту проклятую картину. Она всегда была перед ним...
Сесиль... Это случилось тогда, когда Доссенбахи ушли и Сесиль вернулась в столовую. Она сказала: «Как ты мог?» — практически выплюнула эти слова ему в лицо. И позднее, когда они кричали друг на друга, она очень хорошо держалась. У неё был характер, у Сесиль. В ней была сила. И страсть. Но всё это было выхолощено maman, которая упорно хотела сделать из неё подлинную леди. Однако вчера вечером она не была леди, она дрожала от гнева и была так красива, что ему хотелось схватить её и целовать до тех пор, пока у неё не перехватило бы дыхание.
Официант убрал тарелку и через минуту вернулся с кофейным подносом. Он умело наполнил маленькую чашку.
— Это всё, сэр?
— Принесите мне коньяку. Как можно пить кофе без коньяка?
— Хорошо, сэр.
Через мгновенье официант появился снова. Феликс наблюдал за тем, как он наливал коньяк.
— Скажите, вы женаты?
— Да, сэр. Двадцать семь лет.
— Брак — огромная проблема, вы так не думаете? Огромная... — У него начал заплетаться язык. — Ужасно трудная.
— Вы правы, сэр. Но это всё же лучше, чем жить одному.
Феликс отпустил его нетерпеливым взмахом руки.
Этот официант — осёл. Не знает, что говорит. Одному жить совсем не проблема. Если есть деньги, то это непрерывный восторг. Никакой ответственности, никакой жены, упрекающей своими глазами. Завтрак в постель. И целый вагон и маленькая тележка женщин... Он бы доказал Сесиль, как ему было бы весело, если бы он жил один. Она бы пожалела, что потеряла — и целиком по своей вине — лучшего мужа на свете. Он бы ей показал...
А пока что его жена находится на пути во Франкфурт с Катрин и детьми. Они, наверное, взяли экипаж, потому что она боится поездов. Как большинство женщин. Враги прогресса. Считают локомотивы изобретением дьявола... Сейчас она была бы уже дома. Вместо этого небось торчит в какой-нибудь гостинице. Дети уже, должно быть, уложены в постель и спят. Возможно, они спрашивали о нём: почему папы нет с ними, когда он вернётся...
Он почувствовал, как к горлу подступило рыдание, проглотил свой коньяк и спросил чек. Заплатил, оставил очень большие чаевые официанту и вышел на улицу.
Ночь оказалась холодной, и Феликс дрожал в своей накидке. Он подумал было вернуться в отель, но знал, что не уснёт. Некоторое время он бесцельно бродил по узким, плохо освещённым улицам Альтштадта. Дважды к нему приставали одинокие женщины, которые пытались взять его под руку. Он мягко освобождался, давал им по талеру и уходил. Он чувствовал себя усталым, но его ум не дремал. Эйфория, которую он испытывал в ресторане, прошла. Он трезвел. Внезапно сознание того, что Мария в Дрездене, всего в нескольких сотнях ярдов от него, настолько поразило его, что он остановился посреди пустынной улицы, прислушиваясь к стуку своего сердца. Она здесь. Он мог увидеть её. Не разговаривать, конечно, просто увидеть. Возможно, он никогда больше с ней не встретится. Нет ничего плохого в том, чтобы взглянуть на неё. В конце концов, они были любовниками...
Его уже мучила мысль о том, что он, возможно, опоздал, что она уже ушла из театра. Почти бегом он бросился на Театральную площадь. Спектакль окончился, но люди ещё выходили из театра. Последние экипажи откатывали от него. Она ещё не могла уйти. Феликс осторожно обошёл здание. Люди ждали в узкой аллее, ведущей ко входу на сцену. Он присоединился к ним, держась на заднем плане.
Дверь долгое время оставалась закрытой. Затем резко открылась — и Феликс увидел Марию.
Она была вся в белом — какой-то топорщащийся материал, который он не мог определить. Мгновенье она стояла в освещённом дверном проёме, буквально сверкая бриллиантами, подобно азиатскому идолу. Она нетерпеливо поворачивала голову, словно ожидая кого-то, и действительно появился какой-то человек — высокий, светловолосый, в белой накидке на шёлковой подкладке. Она взяла его под руку и стала пересекать аллею, улыбаясь, кивая головой, махая рукой своим поклонникам, как они и ожидали от неё.
