Мария прошла всего в нескольких метрах от него, и Феликс отчётливо разглядел её лицо. Она не изменилась. Её волосы всё ещё были расчёсаны на пробор и уложены в низкий пучок на шее. Он слышал её голос, когда она сказала несколько слов своему сопровождающему, и он поймал взгляд её ясных глаз. С бьющимся сердцем он наблюдал за тем, как она исчезла в закрытом экипаже. Её рука в белой перчатке ещё раз помахала собравшимся из окна. Затем она уехала. Толпа молча рассеялась и растворилась в ночи. Спустя минуту из двери на сцену вышел какой-то старик, опустил фонарь и потушил его. Аллея погрузилась во мрак. Феликс медленно пошёл прочь.
Феликс бродил наугад по опустевшему городу. На душе у него было холодно и горько. Теперь он жалел, что увидел её, и ругал себя. Конечно, у неё был любовник. А он чего ждал? Он сказал себе, что ему всё равно, и нашёл невесёлое утешение в том, что начал бранить её. Она всего лишь сучка, у которой случайно оказался великолепный голос. Вот и всё. Она не способна любить. Она жадная. У неё нет вкуса. Эти бриллианты! Очень похоже на неё — нарядиться, как новогодняя ёлка... Это типично для неё — такая вульгарная демонстрация богатства. Вроде этих кокоток, укутанных в соболя, норку и горностай и носивших позор на своих плечах.
Он услышал, как часы где-то пробили три, и увидел, что находится на мосту Августа. Некоторое время он стоял, склонившись над балюстрадой, и смотрел вниз, на чёрные грохочущие воды реки. Только тогда он заметил, что пошёл дождь, моросящий, бесшумный дождь, который выплёскивался на его цилиндр и стекал на накидку. Феликс выпрямился и на другой стороне реки узнал свой отель. Он поспешил перейти мост и вскоре добрался до отеля. Ночной портье выбежал ему навстречу.
— Добрый вечер, ваша светлость, — поклонился он.
— Добрый вечер.
Феликс начал тяжело взбираться по лестнице. На площадке третьего этажа он свернул в длинный коридор, покрытый ковром. Приблизившись к своему номеру, заметил, что из-под двери пробивается полоска жёлтого света. Он ускорил шаги и вошёл.
В комнате была Мария.
Они не произнесли ни слова, даже не улыбнулись. Как слепые, они бросились в объятия друг друга, и не было ничего, кроме их жадных губ, ласкающих пальцев, смешавшегося дыхания.
Время отступило. Феликс опять был молод, его волосы были чёрными, лицо — без морщин, и снова их любовь была юной, а воздух напоен ароматом заглядывающих в комнату роз, и листва шелестела на солнце, и они вновь жили в маленькой заброшенной гостинице, бродили в прохладной зелёной чаще, где любили друг друга и лежали обнявшись в золотом сиянии того давно исчезнувшего английского лета.
В эту ночь в освещённой свечами тишине номера в дрезденском отеле они снова находились во власти безумия их юношеского желания, пока серый рассвет не проник в окно и сон не набросил на них одеяло забвения.
На следующий день Феликс приоткрыл сомкнутые веки и с изумлением встретился с глазами Марии. Она лежала на боку, наблюдая за ним, положив голову на согнутую руку. На какую-то долю секунды он не узнал её, и она это заметила.
— Ты думать, что я за женщина, нет? — пробормотала она с улыбкой. — Ты уже забывать.
Он был слишком сонным, чтобы ответить. Его веки снова сомкнулись, но губы двигались в безмолвной мольбе о поцелуе. Она придвинулась к нему ближе, и он почувствовал её рог на своих губах.
Через некоторое время он прошептал, не открывая глаз:
— Ты давно не спишь?
— Я давно смотреть на тебя. Ты плохо выглядеть.
— Знаю. Я теперь старик. Ты заметила мои седые волосы?
Их губы касались, когда они говорили, и слова вылетали почти неслышным шёпотом.
— Твои волосы мне очень нравятся. Но лицо — нет.
Сонная усмешка выгравировала морщинки в уголках его глаз.
— Мне тоже оно не нравится, но у меня нет другого.
— Ты худой как вобла. Я давать тебе лекарство, si?
— Лучше дай мне поцелуй.
Её губы покрыли его губы в долгом чувственном поцелуе.
— Я хотеть бы, чтобы мы оставаться здесь навсегда, — промурлыкала она. — Никогда не вставать.
Феликс теперь уже окончательно проснулся, хотя и не открывал глаз, и Мария понимала, что он боится покинуть убежище сна, приют их чувственности.
— Сколько времени ты пробыть в этом городе? — спросила она, и в её голосе ощущался страх.
— Неделю. Может быть, больше.
— Неделю! — Она вскочила, с открытым ртом, с широко распахнутыми от радости глазами. — Una settimana[111]! — выдохнула она, перекрестилась и сцепила руки в страстной молитве. — Grazie, Madonna, grazie per il miracolo![112]
— Что ты бормочешь? — спросил он, садясь и облокачиваясь на подушки.
Мария обвила руками его шею, покрыла лицо ликующими лёгкими поцелуями.
— Я говорю спасибо Мадонне за то, что ты пробыть здесь неделю, — объяснила она между поцелуями. — Вчера, когда я слышать, что ты в городе, я бояться, что ты пробыть только один день и сегодня едешь обратно к твоей жене и маленьким bambini.
Её слова окончились ещё одним приступом ласк.
— Много лет я молюсь Мадонне, чтобы она совершить чудо, чтобы ты вернуться на неделю, и теперь она совершать чудо.
