Сначала Феликс пытался найти убежище в упорном молчании, заняв позицию заключённого под принуждением, но по мере всё новых и новых блюд ему было всё труднее оставаться неблагодарным по отношению к этому приветливому и обходительному высокому должностному лицу. Гнев — изматывающее чувство, если продолжается долго, и он устал возмущаться. Изумительные вина посла оказывали своё расслабляющее действие. На него напало нечто вроде беспомощного смирения. Через десять дней Мария ещё будет в Париже...
— Позвольте мне поблагодарить вас за превосходный обед, — сказал Феликс в качестве предложения мира.
Барон встретил это замечание с обезоруживающим, почти детским удовольствием.
— Видите ли, мой дорогой сэр, в этом представительстве почти нечего делать, а занимается этим целый штат людей. Я бы сошёл с ума, если бы не изобретал какой-нибудь способ упражнять свой ум и занимать свой досуг. Я провожу большую часть времени, готовя еду, а затем переваривая её.
Он сделал глоток из своего стакана, посмаковал вино во рту и с сожалением проглотил.
— Удовольствия желудка самые примитивные, — продолжал он с грустным вздохом, — но, увы, они единственные, пока ещё доступные мне. В отличие от любви и других юношеских и бурных эмоций, они приносят не преходящие восторги или мучения ума, а чувство благополучия и склонность к философии. Все великие философы от Платона до Монтеня[119] были гурманами.
В ходе изысканного обеда Феликс узнал взгляды своего хозяина на различные национальные кухни, на правильный способ дегустации вин и на французов в целом.
— Они обладают чутьём ко всем очаровательным и бесполезным вещам, которые делают жизнь приятной. Они производят самые лучшие вина, рисуют самые обнажённые ню, пишут прекрасную поэзию. Если бы только они перестали производить наполеонов, устраивать революции и ненавидеть соседей, то были бы самыми восхитительными людьми на свете.
За десертом барон поделился информацией о том, что он женат:
— Моя жена — восхитительная женщина с умом ребёнка, телом гренадера и голосом щебечущей пташки. Она не говорит ничего, что бы стоило слушать, и говорит это тысячью очаровательных слов. Она имеет сердце ангела и столько же ума. Было время, когда мы были страстно влюблены друг в друга. Брак излечил нас обоих от этого опасного состояния.
Он снова поднёс стакан к своему маленькому рту и задумчиво сделал глоток шампанского.
— Должен сказать, — продолжал барон, вытирая губы, — что брак — самое верное лекарство от любви. Если вы не можете выбросить женщину из своего ума, если одно прикосновение её руки заставляет ваше сердце выпрыгивать из груди, если один взгляд на её грудь доводит вас до чувственного безумства, я бы посоветовал вам жениться на ней. Видите ли, мой дорогой друг, любовь — это болезнь зрительного нерва. Она заставляет нас видеть вещи, которых просто не существует. Несколько месяцев, самое большее несколько лет брака — и пелена спадёт с ваших глаз. Вы увидите её такой, какова она на самом деле, и будете поражены собственной глупостью. К этому времени она пройдёт через тот же процесс постепенного разочарования, и вы сможете разговаривать разумно. Моя жена делает мне одолжение тем, что часто и надолго уезжает. Когда она возвращается, то находит меня самым преданным и внимательным из мужей. Спустя несколько дней у меня оказываются неотложные причины, по которым я должен сделать доклад моему знаменитому хозяину, его величеству королю Ганновера. Мы чуть ли не со слезами расстаёмся друг с другом, и я уезжаю. Таким образом, наш союз имеет хороший шанс длиться всю нашу жизнь.
Они сидели у камина, разговаривая и попивая послеобеденный коньяк, когда Феликс резко повернулся к барону.
— Зачем вы это сделали? — спросил он. — Зачем пошли на все эти ухищрения, чтобы помешать мне покинуть Дрезден?
Посол минуту обдумывал его вопрос.
— Из-за нашего общего друга Карла Клингемана.
— Я подозревал, что за этим стоит он.
— И были правы. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы поверить, что у него были на это веские причины. Когда он оказал мне честь и объяснил их, я больше не сомневался.
— Но почему десять дней? — В голосе Феликса больше не было возмущения, только любопытство.
— Он считал, что десяти дней размышлений будет достаточно для того, чтобы привести вас в чувство, Феликс поднялся, приготовившись выйти.
— Когда вы будете ему писать, пожалуйста, сообщите, что я ненавижу его, не испытываю к нему ничего, кроме презрения, и надеюсь, что никогда больше не увижу его.
Он попытался сказать это с подобающим чувством ненависти, но в этот момент перед его глазами проплыло добродушное лицо друга. Злоба Феликса начала испаряться. Нет, Карл не верил в проповеди, он действовал. Негодяй...
— Поразмыслив, я решил, что напишу ему сам, — сказал Феликс.
— Конечно. Почему бы и нет? — Барон улыбнулся, провожая своего пленника к двери.
