Феликс провёл следующие несколько дней один. Он привык к одиночеству, пока дожидался Марии, но теперь это было другое одиночество. Он не ждал кого-то или чего-то конкретного, а просто проводил время в ожидании. Странная летаргия снизошла на него — это была реакция на недели сильных чувств и эмоционального хаоса. Он дал слово и обнаружил, что ему легко его держать. Ходил на длинные прогулки, читал, даже молился — не горячо, шёпотом. В тайниках души он просил о помощи.
Вечерами он ходил в представительство, чувствуя, что барон ждёт его.
— Я пришёл с докладом к моему тюремщику, — говорил Феликс с улыбкой. — Так понимаю, что именно этого от меня ждут.
Дипломат возражал, но каждый раз стол оказывался накрытым на двоих в предвкушении визита Феликса.
Вскоре эти вечера в элегантной столовой в стиле рококо сделались приятным времяпрепровождением для обоих. Барон фон Стулейнхейм был образованным и умным человеком. Подобно большинству неглупых людей, он начал жизнь идеалистом, в зрелости превратился в циника, а к старости сделался философом.
— Одна из печальных сторон жизни, — сокрушённо рассуждал он однажды вечером, когда они поглощали превосходного заливного фазана, — состоит в том, что у нас слишком много времени, чтобы наблюдать за тем, как мы умираем. Это грустное зрелище, всё равно что присутствовать на собственных похоронах. А когда начинаешь понимать, как играть в игру под названием Жизнь, уже слишком стар, чтобы пользоваться этими знаниями или получать от них удовольствие. — Он запил кусок фазана бархатистым выдержанным вином и вздохнул. — Истина заключается в том, что в течение многих лет мы представляем собой вертикальное тело, до того как сделаться горизонтальным. Это очень угнетает.
Феликс постарался развеселить его, но барон поднял руку:
— Слава Богу, я ещё сохранил несколько пороков, чтобы поддержать компанию. Старость добродетельных людей, должно быть, очень скучна. Представьте себе, что вы дожидаетесь вечности в христианском раю. Одна мысль об этом заставляет меня содрогнуться. Магомет[120] имел более привлекательные идеи в этом вопросе. Четыре девственные гурии, поджидающие верующего при входе в рай, — вот в чём была идея гения. Какой приятный комитет! Вот почему, в отличие от христиан, его последователи просто умирают от желания умереть, если можно так выразиться.
Обычно, однако, толстячок не предавался такой мрачной застольной беседе. Его настроение бывало хорошим. Он был полон пикантных анекдотов о людях, которых знал, и о местах, в которых побывал. Вечера пролетали быстро.
Однажды он остановился посреди фразы, взглянул на своего гостя поверх очков и проговорил:
— Я рад заметить, что вы выглядите намного лучше.
Его глаза потеплели, и он грустно и понимающе улыбнулся. На мгновенье его круглое, не имеющее возраста лицо отразило тайную тоску старого и одинокого человека по любви и доверию.
— Что вы сегодня делали, Феликс? — спросил он мягко.
Тот пожал плечами:
— Ничего особенного. В основном думал.
— Весьма болезненный процесс, вам не кажется? Вот почему большинство людей избегают его любой ценой. И о чём, позвольте спросить, вы думали?
Феликс минуту колебался, глядя на свой стакан.
— Если хотите знать, я думал о моей жене, — произнёс он наконец. — О том, был ли я к ней справедлив.
— Вы скучаете по ней, не правда ли? — Феликс кивнул, и дипломат продолжал: — Говорите, Феликс. Признание облегчает душу. Это хорошо поняли католики. Они удвоили удовольствие от греха, дав возможность поговорить о нём.
— Да, я скучаю по Сесиль, — признался Феликс очень тихо, — ужасно скучаю.
В этот вечер они не пошли дальше. Барон заметил, что Феликс сильно меняется, оценивая собственное поведение, постепенно осуществляя предсказание Карла, что он придёт в себя. Фон Стулейнхейм чувствовал, что между ними начинает устанавливаться доверие, и не хотел чересчур давить на Феликса. Он пустился в рассуждения о сложностях человеческого сердца и его разрушающем действии на поведение человека.
Было поздно, когда Феликс вернулся в отель. В зимней ночи Дрезден казался волшебным городом сатининой и снегами, залитыми лунным светом. В пурпурно-чёрном небе, подобно замороженным искоркам, ярко мерцали звёзды. Снег похрустывал под ногами, когда он пересекал Театральную площадь.
Феликс вошёл в комнату, машинально разделся и лёг в постель. Но сон не приходил. Много часов лежал он без движения, скрестив руки под головой. Его взгляд снова упал на статуэтку Мадонны. Прошло уже восемь дней с тех пор, как Мария ушла, не сказав ни слова, оставив божественную фигурку в качестве талисмана своей любви. Но была ли это и в самом деле любовь?
