Но самым поразительным было то, что на всём этом бивуаке, в этом конгломерате людей складывался настоящий вокальный коллектив. Более двухсот певцов откликнулись на призыв Феликса. Маленькие вокальные группы из различных окрестных городков, многие бывшие члены распущенного Цецилианского вокального общества, которые в сумерках тайком ускользали из города, фермеры с соседних ферм, даже сезонные рабочие — жалкие бродяги, привлечённые легендами о сказочных деньгах, которые платили только за пение. Большинство из них прибывали группами сразу после ужина в скрипучих повозках с жёлтыми фонарями или на санях, завёрнутые в одеяла, с красными от мороза щеками и посиневшими губами, горланя песни, чтобы согреться. Во дворе они вылезали, бежали к репетиционному сараю и собирались вокруг горячей печки, вытягивая замерзшие руки, дрожа от холода и смеясь. Сесиль подавала им пунш, болтала с ними, расспрашивала о детях и выслушивала их жалобы.
И конечно, там была Магдалена, чьи ноги и язык не знали усталости. Она порхала от группы к группе, излучая энергию и веселье, отпуская солёные шуточки и смеша людей. Она сделалась неотъемлемой частью всего этого предприятия. Хотя Магдалена всё ещё жила в Лейпциге, она прибывала на ферму рано утром, иногда проделывая весь путь пешком. Она была в классе сама по себе, принадлежа всем группам и легко общаясь со всеми. С неожиданным терпением она занималась с отстающими певцами и получала поразительные результаты. Выполняя свою миссионерскую деятельность среди широкого и разнообразного круга знакомых, Магдалена набрала больше добровольцев, чем кто-либо другой. Официантки, бармены, женщины с неопределёнными занятиями — все были её приятели и, как и она, безработные. Её мечтой было «обратить» Ольгу, любовницу мэра. Пока что ей это не удалось. «Но не волнуйтесь, — говорила она, — я всё же приведу её».
Для Феликса наибольшей неожиданностью был тот энтузиазм, который охватил этих людей, коллективная страсть к работе, которая в равной мере вспыхнула и у мужчин и у женщин. Во время воскресных репетиций, когда в перерывах он общался с хористами, то ощущал их подлинную любовь к «Страстям» и преданность ему. Комплименты, которые он им делал, вызывали на их щеках краску гордости. Те, кто вначале пришёл из-за денег, теперь пели ради удовольствия, стараясь угодить Феликсу, полные решимости сделать всё возможное для него в великий день, когда «Страсти» будут исполняться на публике. Когда и где это произойдёт — они не знали, но верили ему. Он был великий музыкант и добрый человек. Он не подведёт их, и они не подведут его.
— Они поют по-настоящему, — сказал Феликс Сесиль однажды вечером. — Поразительно, как много они успели за один короткий месяц.
— Это потому, что они любят тебя. Вот увидишь, дорогой, всё будет хорошо.
Даже герр Ховлиц начал проявлять признаки осторожного оптимизма.
— Должен сознаться, я не питал особой надежды на успех этого предприятия, когда пришёл предложить вам свои услуги, — признался он Феликсу однажды вечером перед репетицией.
— Тогда почему вы пришли?
Они говорили в расслабленном состоянии, спокойно подсчитывая шансы «предприятия», как герр Ховлиц всё ещё называл план с подтекстом неизбежной катастрофы, и с привкусом вины отхлёбывая бренди в нарушение строгих правил фермы, запрещающих употребление напитков с высоким содержанием алкоголя. Маленькая печка в кабинете распространяла приятное, убаюкивающее тепло. В окне заснеженные ветви вяза образовывали тонкую сетку мирного зимнего пейзажа на светло-сером небе.
— Потому что я чувствовал, что вы делаете что-то стоящее, и хотел помочь, даже если мы обречены на поражение. Раз в жизни человек должен позволить себе роскошь принять участие в благородном, хотя бы и в проигрышном деле.
— А каково ваше мнение теперь? Вы всё ещё считаете это благородным и проигрышным делом?
— Теперь, — сказал банкир, задумчиво рассматривая свой стакан, — я считаю, что у нас есть некоторый шанс. Наша самая большая проблема, по-моему, в том, что мы сталкиваемся с противодействием одного сумасшедшего и одного честного фанатика.
— Полагаю, вы имеете в виду Крюгера и пастора Хагена. Не уверен, что с Крюгером можно что-нибудь сделать, но я много думал о пасторе в последнее время. Наверное, если бы я пошёл к нему, извинился за своё поведение, объяснил бы... — Феликс остановился, обескураженный отрицательным покачиванием головы старика. — Вы считаете, это было бы бесполезно?
— Боюсь, что да. Существует два вида людей, невосприимчивых к здравому смыслу, — сумасшедшие и честные фанатики. Плут всегда готов на компромисс. Не так с честным человеком. И боюсь, что пастор Хаген — один из них. Я расспросил о нём моего главного кассира.
— Почему ваш главный кассир является авторитетом по пастору Хагену?
