— Потому что он верный лютеранин. — Ховлиц с улыбкой наблюдал за удивлением Феликса. — Это любопытная история. Пауль родился где-то в Восточной Саксонии. Его родители были лютеране и оба умерли в эпидемию холеры, когда ему было четыре или пять лет. Его отец подружился с бедной еврейской семьёй из их города, и, когда он и его жена умерли почти в одно и то же время, она усыновила Пауля. Что самое замечательное, из уважения к памяти его родителей усыновители воспитали его как лютеранина. Когда они переехали в Лейпциг тридцать лет назад, Пауль пошёл работать в мой банк. С тех пор он трудится у меня. Поскольку он взял фамилию своих приёмных родителей, я много лет не знал о том, что он не еврей. Мы стали добрыми друзьями. Именно он познакомил меня с красотами прозы Мартина Лютера. На один из моих дней рождения Пауль подарил мне собрание его сочинений с золотым тиснением.
— А вы, я полагаю, подарили ему прекрасно переплетённый экземпляр Талмуда?
— Нет, Спинозы. Пауль — холостяк вроде меня. Он хорошо играет на виолончели и, чёрт бы его побрал, обыгрывает меня в шахматы. В общем, я спросил его о пасторе Хагене, и, к сожалению, вся информация о нём прекрасно его характеризует. Он действительно божий человек и делает работу Бога так, как понимает её.
— Что очень печально, — вздохнул Феликс.
— Боюсь, что было бы весьма трудно указать ему на его заблуждения.
Они помолчали. Затем Феликс осушил свой стакан и поднялся.
— Кстати, Крюгера нет в городе, и никто как будто не знает, где он. Тем лучше.
Банкир, засовывавший бутылку бренди обратно в ящик стола, бросил на него взгляд через плечо.
— Не согласен с вами. Я люблю знать, где мой враг и что он делает.
— Ну что ж, — сказал Феликс, направляясь к двери, — посмотрим, что он замышляет. А теперь за работу.
Эти редкие моменты расслабления были для него приятным развлечением в изнурительной рутине его жизни. С восторгом он обнаружил, что герр Ховлиц был не только великолепным управляющим, но и культурным человеком. Они обсуждали массу вещей — искусство, литературу, философию и сложности человеческой натуры, — находя удовольствие в обмене мнениями, а иной раз и в спорах. Иногда банкир читал вслух отрывки из работ Мартина Лютера, чьим литературным стилем он восхищался:
— Конечно, предмет его рассуждений довольно скучен. Может надоесть читать о Боге, и грехе, и Аде, и о том, как легко туда попасть. Но что касается владения словом, здравого практицизма и временами лирического великолепия, он не знает себе равных. Пока вы его не прочтёте, вы не сможете представить себе, каких высот красоты может достичь немецкий язык. Его страницы о музыке, например, в ряду самых прекрасных, написанных на эту тему. Вот человек, который был бы в восторге от «Страстей»!..
И они сами не поняли, как перешли к обсуждению «Страстей» Баха. Счастливый тем, что нашёл умного и понимающего слушателя, Феликс распространялся о красотах, спрятанных в этих пожелтевших от времени страницах. Он то и дело садился за фортепьяно, играл мелодическую тему и объяснял совершенное мастерство этого произведения:
— Возьмите, к примеру, открывающий хор. Послушайте, как хорошо двенадцать восьмых передают смятение этой сцены, неистовость накала страстей...
Через несколько страниц:
— Обратите внимание на эти несколько тактов в исполнении гобоя без всякой оркестровой поддержки. Как далёкий сигнал тревоги, предчувствия трагедии...
И ещё глубже проникая в партитуру:
— Эта великолепная сцена отречения Петра от своего учителя. Вслушайтесь в захватывающий дух ритм рыданий апостола... А эта длинная ария для скрипок, написанная только на текст: «И горько рыдал он»... А в этом такте слышен слабый бой часов... Как это всё оживает, как становится драматичным и мучительным...
И, достигнув последних страниц партитуры:
— Послушайте эту восхитительную мелодию, описывающую приближение Христа, Его спотыкающиеся шаги под тяжестью креста... Говорю вам — никогда ещё не была написана столь великая музыка. А поэтому мы должны, просто обязаны дать её миру.
И в сотый раз они заглядывали в будущее, взвешивая шансы своего «предприятия».
Для Сесиль герр Ховлиц также представлял желанную компанию, сдержанное руководство и полную преданность. Как она и предсказывала, они сделались большими друзьями.
Ей нравилась его церемонная, старомодная обходительность. Иногда днём она приходила и вязала возле конторки Ховлица. Сесиль мягко журила его за холостяцкую жизнь.
— Когда я хотел жениться, то не мог, — объяснял он, — а позднее, когда мог, то больше не хотел.
Она упрекала его за эгоизм:
— Только подумайте, какой счастливой вы могли бы сделать женщину, особенно с вашими деньгами.
Его глаза вспыхивали насмешкой.
— Но, мадам, я вовсе не уверен, что она сделала бы счастливым меня.
Одним из её любимых поводов для недовольства была привычка Ховлица нюхать табак, и она читала ему лекции об отсутствии у него силы воли.
— Но, мадам, — слабо протестовал он, — я нюхаю табак в лечебных целях. Он очищает мозг от токсичных шлаков.
Сесиль брала щепотку и начинала разглагольствовать о двуличности мужчин:
