Затем это прошло. Так же внезапно, как и началось. Комната и человек, стоявший перед камином, поплыли перед мигающими глазами Феликса. С чувством чудесного исцеления он добрался до письменного стола и упал в кресло. Некоторое время сжимал лицо ладонями, смутно слыша голос Крюгера, доносившийся до него завывающими волнами бессмысленных звуков.
Наконец воздух вернулся в лёгкие долгим судорожным вдохом. Феликс оторвал руки от лица, вытер пот со лба.
— Извините, — услышал он собственный голос, — у меня, наверное, был обморок.
— Испугались, не так ли? — Крюгер теперь стоял по другую сторону стола со взглядом, полным злобного ликования. — Неплохой удар я вам нанёс, не правда ли? — Разъярённый непонимающим взглядом Феликса, он наклонился вперёд и не сказал, а пролаял: — Всё ещё притворяетесь, да? Дурачите всех своей смазливой физиономией и благородными манерами, да? Но не меня! Я был в Дрездене. Понимаете? В Дрездене!
Внезапно, подобно заведённым часам, мозг Феликса снова заработал, придавая значение звукам, вспыхивающим мыслям, звенящим колоколам тревоги. О Боже! Крюгер разузнал о Марии!
Да, разузнал. И не мог скрыть своей радости; он словно купался в триумфе, его жёлтые зубы скалились в победоносной усмешке. Великий герр директор!.. Такой знаменитый музыкант и такой прекрасный человек! До сегодняшнего дня люди по-настоящему не верили слухам против него, потому что его личная жизнь была безупречной. Но подождите, они узнают кое-что об этом образцовом муже, об этом любящем отце. Подождите, они узнают о том, что происходило в некоем отеле на Театральной площади...
— И на этот раз им придётся поверить в то, во что я хочу, чтобы они поверили, потому что у меня есть доказательства. Письменные показания. Доказательства!
— Зачем вы пришли сюда? — спокойно спросил Феликс.
— Зачем? — Глаза Крюгера от ненависти превратились в узкие щёлки. — Чтобы сказать вам, что я собираюсь сделать с вами. Я желаю так настроить людей против вас, чтобы вы не осмеливались больше здесь жить.
— Скажите, Крюгер, за что вы меня так ненавидите? Потому что я родился евреем?
— Да! Потому что вы самый знаменитый из них. Потому что ваша музыка всюду исполняется. Потому что вы получили высшую германскую награду. Потому что король назвал вас первым гражданином Саксонии, а ваш портрет висит в витринах магазинов. Потому что вы построили консерваторию и ваше имя принесло славу всему вашему племени. Но я выгоню вас из этого города, вас и всех евреев. А потом займусь католиками из района Святого Иосифа. И выгоню их тоже, потому что я богат, я могуществен, у меня есть люди, которые сделают всё, что я им скажу!
Слова вместе с пеной и слюной вылетали из его перекошенного рта. Он обращался к воображаемой толпе, создавая зрелище силы и агрессивности. Внезапно Феликс понял, что Крюгер ненормальный. Мюллер был прав. Этот человек и в самом деле сумасшедший.
— Убирайтесь, — произнёс Феликс без гнева. — Делайте что хотите, но убирайтесь отсюда.
Крюгер смотрел на него с открытым ртом, словно не расслышал. Феликс сделал жест рукой — жест гнева, усталости и отвращения — и закричал:
— Убирайтесь!
Когда вечером он вернулся на ферму, Сесиль немедленно почувствовала — что-то случилось.
— Дорогой мой, что произошло?
Он посмотрел на неё странным взглядом:
— Я скажу тебе позднее — после репетиции.
Она наблюдала за ним во время репетиции, но, будучи не в силах вынести вида его измождённого, измученного лица, вернулась в их комнату. Наконец поздно вечером она услышала его шаркающие шаги на деревянной лестнице. Они на мгновенье замерли, и она поняла, что Феликс борется с одышкой. Он, который раньше мог проплыть целую милю и любил лазать по горам...
Наконец, едва волоча ноги, он вошёл в комнату и сел так, словно всё его тело обмякло. Несколько секунд он смотрел на неё, положив локти на колени.
— Мы пропали, Сесиль, — сказал Феликс бесцветным голосом. — На этот раз действительно пропали. И по моей вине.
Он рассказал ей о визите Крюгера и увидел, что кровь отлила от её лица.
— Ты должен уйти в отставку, — проговорила она. — Уйти немедленно.
Он отрицательно покачал головой:
— Нет, Сесиль, не теперь.
Она знала, что он не изменит своего решения. После паузы Феликс нерешительно выдавил:
— Я хотел бы, чтобы ты уехала во Франкфурт.
— Пожалуйста, не отсылай меня сейчас, — прошептала она едва слышно.
Он не настаивал, видя, что ей будет больнее находиться вдали от него, чем рядом с ним. Наступило молчание, бессловесное оцепенение, которое заставило их смотреть друг на друга в каком-то немом, беспомощном отчаянии.
— Что нам делать, Феликс? — проговорила она слабым, испуганным голосом.
Он устало улыбнулся:
— Моя бедная Силетт, теперь вопрос не в том, что будем делать мы, а в том, что будут делать с нами они.
За окном завывающий ветер грохотал ставнями.
