Несколько минут Феликс смотрел невидящим взором на колеблющееся пламя свечи. В его памяти воскресли воспоминания. Театр Фридриха, Анна Скрумпнагель, Лейпцигерштрассе... Жизнь, такая беспечная и спокойная, — неужели она действительно была его? И этот красивый молодой человек, ожидающий за кулисами, — неужели это был он?..
В волнении Феликс заставил себя подняться и пошёл к репетиционному сараю. Когда в тот вечер он вернулся в свой кабинет, то нашёл там герра Ховлица, который всё ещё работал.
— Я думал, вы ушли домой, — сказал Феликс.
— Я хотел кое-что закончить, — ответил банкир, захлопывая бухгалтерскую книгу, — но почти готов уйти. Как прошла репетиция?
Феликс обречённо вздохнул:
— Пришло едва ли пятьдесят человек. Они всё ещё поют, но не вкладывают в пение душу. Огонь погас, это конец. Кстати, вчера избили Магдалену.
— Я заметил за обедом её синяк. — В голосе Ховлица слышался упрёк, но он воздержался от комментариев.
Он встал, и Феликс помог ему влезть в тяжёлое зимнее пальто. Они спустились вниз в молчании. Феликс взял возле двери фонарь, и они пересекли двор, придерживая рукой шляпы, чтобы их не унёс неослабевающий ветер.
— Интересно, чем это всё кончится, — горько усмехнулся Феликс, закрывая дверцу экипажа. — Пожалуйста, будьте осторожны, герр Ховлиц.
Банкир высунул в окно своё морщинистое лицо:
— Мой дорогой Феликс, в моём возрасте ничто уже не имеет большого значения. Пойдите и поспите. Вам нужно отдохнуть.
С фонарём в руке Феликс вернулся в дом и взобрался по деревянным ступеням на второй этаж. Когда он входил в спальню, то заметил, что свеча на его столе всё ещё горит. Он наклонился, чтобы задуть её, и заметил письмо. Узнав изящный почерк Карла Клингемана, он сорвал сургучную печать и начал читать.
Его губы задрожали и рука бессильно повисла.
«Она умерла», — сказал он самому себе.
Феликс уставился на собственную тень на стене. Она была мертва... Слава Богу, она погибла сразу, когда её карета перевернулась на Эдинбургской дороге и упала в овраг... Наверное, для такой странницы, как она, было естественно умереть в дороге. Ромола, которая сопровождала её, умерла несколько часов спустя. Бедная Ромола, ворчливая, любящая, преданная до самого конца... «Ваша знаменитая светлость... Клянусь в этом Мадонной делла Салюте...»
Он постарался припомнить Карисбрукский замок, коттедж с черепичной крышей у ручья, Дрезден, их первую ночь, когда она ждала его в комнате. Образы едва возникали в его мозгу. Он слишком устал, чтобы глубоко чувствовать. Чтобы страдать, нужно быть здоровым.
Феликс подошёл к фортепьяно, нажал на клавишу. Она смеялась на этой ноте... Он заметил это в тот день — только три месяца назад, но казалось, что прошли годы, — когда они проезжали по Вогельвизскому лесу.
Её смех слабым эхом отдавался в его ушах, а лицо медленно проплывало перед глазами. Затем всё исчезло — и смех и лицо, — уходя в вечность, становясь всё расплывчатее, удаляясь в ничто, из которого на мгновенье возникло.
Теперь не осталось ничего, кроме его тени на стене и капли жёлтого света на кончике фитилька, скорбно раскачивающегося в нежном прощальном привете.
Два дня спустя Сесиль и герр Ховлиц сидели в кабинете, притворяясь, что поглощены своими делами.
— Думаете, этот ветер когда-нибудь прекратится? — спросила она, не поднимая глаз от вязанья.
— Сомневаюсь, — ответил он с горечью.
Как обычно, банкир писал в своих гроссбухах, но не в своей обычной спокойной, методичной манере. Он выглядывал из окна, покусывая кончик пера и засовывая в ноздри понюшки нюхательного табака.
— У вас трудности с этими токсичными испарениями? — поддразнила Сесиль.
Ховлиц что-то пробормотал в ответ и захлопнул коробочку. Некоторое время он казался поглощённым своей работой, но скоро его нервозность выдала себя снова.
— В чём дело? — На этот раз Сесиль сложила руки на коленях и в упор посмотрела на него. — С утра вы ведёте себя весьма странно. Вы, случайно, не начинаете паниковать, как все остальные? Ну, пожалуйста, скажите, в чём дело.
Он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза:
— Сегодня утром я получил сообщение от моего главного кассира. Феликс ранен. — Ховлиц увидел, как она побледнела, и быстро добавил: — Ничего серьёзного. Кто-то бросил в него камень, когда он входил в Гевандхауз.
Она вскочила на ноги, подбежала к двери спальни. Он ещё успел окликнуть её:
— Пожалуйста, Сесиль, не ходите...
Но она уже выскочила из кабинета.
Несколько минут спустя Танзен в развевающемся на ветру зелёном шарфе ломал хлыст над двумя несущимися галопом лошадьми, и Сесиль мчалась по Рейдницкой дороге. Съёжившись в уголке, с остановившимися в напряжённом ожидании глазами, с белым лицом, она смотрела, как в окна хлестали ветви деревьев, когда большие жёлтые колеса пробивали себе дорогу и подпрыгивали на замерзшей колее.
В тот момент Феликс сидел в кабинете в Гевандхаузе, глядя в окно. Камень угодил ему в щёку. Кровотечение прекратилось, но щека ещё ныла. Время от времени его лицо искажала гримаса боли. Что ж, началось... После угроз — удары. Камни. Сначала Магдалена, потом он сам. Завтра...
