Давление пальцев Сесиль ослабло. Она ждала с открытым ртом, затаив дыхание.
— Её убили, — выдавил он, злясь на себя за собственную неловкость.
Сесиль охнула и прижалась к нему в порыве смертельного страха, смешанного с каким-то смутным, постыдным облегчением, что убили Магдалену, а не его.
Она не задавала вопросов, не сделала никаких комментариев. Он не знал, следует ли ему продолжать или нет, и ничего не сказал, уставившись в пол и обняв её за плечи.
Долгое время они молчали. Затем она тихо спросила:
— Кто тебе сказал?
— Пастор Хаген. Он был здесь только что.
Она отпрянула.
— Что ему надо? (Феликса поразило негодование, с которым она произнесла эти слова). Сказать тебе, что ему жаль, да? Сказать тебе, что он не имеет никакого отношения к убийству?
Это была новая Сесиль, Сесиль, показавшая зубы, дрожащая от ненависти. И действительно, пастор только что признался, как ему жаль... Бессмысленно пытаться заставить её понять нравственное величие и мучительную горечь сцены, разыгравшейся несколько минут назад.
— А что ещё он сказал?
— Он предложил мне Святого Томаса. Орган, хор — всё.
— Полагаю, он считает, что этим всё компенсирует, — презрительно фыркнула она. — Полагаю, он ждёт, что ты упадёшь на колени и станешь благодарить его... Ты принял его предложение?
— Нет.
— Правильно. Тогда завтра мы сможем уехать. — Она ни о чём не могла думать, кроме отъезда. — Я сейчас же начну собирать вещи. — Она уже вылезала из простыней. — Ты можешь попросить герра Ховлица проследить за всем. — И добавила с детской прямотой: — Он всё сделает лучше, чем ты. Он бизнесмен и опытен в подобных делах.
Феликс поднялся с кровати.
— Несомненно, — сказал он холодно. — Но мне кажется, что сначала нам нужно присутствовать на похоронах Магдалены. Или о ней мы тоже забудем в поспешном бегстве? Я собираюсь завтра поехать в Лейпциг и сделать приготовления к её погребению.
Он говорил тем командным тоном, который она научилась уважать, а иногда и бояться. Она знала, что он поступит так, как захочет, и что они уедут только тогда, когда он решит, что им пора ехать. Мгновенье она колебалась, не броситься ли ей в его объятия, но он не стал ждать и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.
— Вы должны простить её, — сказал Феликсу спустя несколько минут герр Ховлиц. — Она сейчас сама не своя. Живёт в постоянном страхе, что с вами может что-то случиться. Шок от смерти Магдалены подействовал ей на нервы и во сто раз усилил её страхи. — Морщинки у его глаз задрожали, вызывая подобие улыбки. — В этот момент она, возможно, страстно ненавидит вас и жалеет, что когда-то обратила на вас внимание. Слёзы придут позднее. Потом всё будет хорошо.
Он приехал на ферму, зная об утреннем происшествии, и с облегчением увидел, что Феликс уже был информирован.
— Я боялся, что должен буду сообщить вам эту новость. Однако есть одна деталь, которую вы, наверное, не знаете. Я узнал её от моего кассира, который, как я вам говорил, верный лютеранин и регулярно ходит в церковь. Пастор Хаген прочёл сегодня утром потрясающую проповедь. Она, несомненно, была первой неподготовленной проповедью в его карьере, но до слёз тронула сердца его паствы. Я восхищаюсь этим человеком. Требуется большое мужество, чтобы признать свою вину, и героизм, чтобы сделать это публично. Смиренное раскаяние на людях такая же редкость, как смелый поступок без свидетелей.
Они поговорили о помешательстве Крюгера.
— Я знаю, что его лечит врач, — заметил банкир, — и делаются приготовления к его переводу в какой-нибудь частный maison de sante[125].
— Всё равно, — грустно покачал головой Феликс, глядя на свои руки, — страшно думать о разрушениях, которые может причинить сумасшедший.
Старик кивнул.
— Да, — подтвердил он со вздохом долготерпения. — Будут и другие, но они тоже уйдут. Возможно, когда-нибудь наконец настанет мир и понимание. — Он сделал паузу и пристально посмотрел на Феликса. — Вот почему очень жаль, что вы должны отказаться от своей мечты, когда уже так близки к цели.
Это было бы больше, чем просто запоминающееся событие в музыкальной жизни. Это было бы шагом вперёд в совести Человека.
Феликс не ответил и отвёл глаза. Он ломал пальцы, что было одним из его способов снять нервное напряжение.
На следующий день он заехал в городскую ратушу и нашёл его светлость в ликующем настроении.
— Я как раз собирался поехать к вам! — вскричал он, прежде чем Феликс смог произнести слово, и бросился приветствовать его, экспансивно тряся ему руку. — Вы и представить себе не можете, через что я прошёл! Садитесь, пожалуйста, — продолжал он, тяжело опускаясь в своё богато украшенное кресло.
Мюллер надул щёки и выпустил длинную струйку дыма через свои маленькие губки бантиком.
