В тот день внимание Феликса привлекли звуки фортепьяно, проникавшие сквозь заднюю стену магазина. Он оборвал себя на полуслове и прислушался. Музыка была ему незнакома, она была страстной и нежной, не похожей ни на что из того, что он когда-либо слышал. Но с инструментом здесь всё было ясно — фортепьяно в самом превосходном исполнении.
— Вы не знаете, кто это играет? — спросил он старушку.
— Молодой пианист, француз, кажется. Во всяком случае, у него французская фамилия. Я видела его на днях, когда он играл, и подумала, что ему лучше было бы лечь спать, чем играть на пианино, — такой у него измождённый вид.
Феликс приложил палец к губам и прошёл в заднюю половину магазина, откуда доносилась музыка. Некоторое время он слушал, напрягая слух. Mein Gott[25], как играл этот француз! Он почувствовал укол ревности. Просто невероятно так играть! Временами фортепьяно пело с трепетной мягкостью виолончели; иногда казалось, что играют два пианиста на двух фортепьяно. Он не мог поверить своим ушам. Это не было просто техникой, это было волшебством.
— Хорошо играет, правда? — прошептала женщина. Затем добавила, указывая на тайник в стене: — Если хотите, можете войти в зал через эту дверь.
Феликс поспешно дал адрес Анны, продиктовал нежное послание и проскользнул в зал. Зрелище, представшее его глазам, было душераздирающим. Менее двадцати человек было разбросано по двум первым рядам. На сцене светловолосый молодой человек с трагическим лицом играл с отрешённостью отчаяния. Феликс почувствовал, что он даже не помнит о горсточке своих слушателей, будучи погруженным в музыку. Закончив пьесу, он как будто не слышал жидких аплодисментов. Без всякой паузы пианист поднял руки, качнувшись всем телом, и взял первые громоподобные аккорды Революционного этюда.
Феликс был свидетелем многих потрясающих пианистических исполнений, но никогда не видел и не слышал ничего подобного. В накатывающих волнах звуков, захватывающих дух, звучал пронзительный, страстный призыв к оружию народа, следующего навстречу своей судьбе. Это был музыкальный саван нации, идущей на смерть. Когда этюд резко оборвался, рассыпавшись на мелкие звенящие осколки, Феликс вскочил на ноги, бешено аплодируя. Фридерик Шопен[26], казалось, очнулся от транса. Он повернулся на вращающемся стуле, удивлённый этой овацией одного слушателя, и улыбнулся Феликсу медленной усталой улыбкой благодарности. Затем поднялся, отвесил церемонный поклон своей скудной аудитории и сошёл со сцены. Спустя несколько минут Феликс пробирался по пахнущим затхлостью коридорам в уборную пианиста. Он постучал, и бледный молодой человек сам открыл дверь. Он снял высокий накрахмаленный воротничок, и его рубашка с рюшами была расстёгнута. Пот ещё блестел у него на лбу и на впавших, чисто выбритых щеках. Влажные пряди рыжеватых волос прилипли к вискам. В руке он держал смятое полотенце.
Фридерик узнал своего восторженного почитателя и улыбнулся.
— О, c'est vous[27]! — сказал он так, словно ждал его. — Entrez, je vous prie[28].
Феликс вошёл в более чем скромную гримёрную и представился.
— Неужели вы Мендельсон, автор увертюры «Сон в летнюю ночь»? — выдохнул Шопен, хватая Феликса за рукав.
Тот кивнул, улыбаясь, и пианист издал возглас неподдельного восхищения.
— Bohze Моу![29] — От волнения он перешёл на польский. — Не могу поверить! Вы знаете, что создали шедевр? Даже в фортепьянной транскрипции она звучит превосходно. Вы слышали её в переложении для фортепьяно?
Феликс опять кивнул:
— Я сам играю на фортепьяно. Конечно, не так хорошо, как вы.
Шопен забыл о своей усталости. Он дрожал от волнения, нервно откидывая назад пряди светлых волос, падающие ему на лицо.
— Мы должны сыграть её в четыре руки, — предложил он. — Я бы хотел попросить вашего совета по поводу интерпретации некоторых частей. Кстати, — заметил он как бы между прочим, — я не француз, я поляк. Самый что ни на есть поляк.
— Как! — Теперь была очередь Феликса поражённо уставиться на него. — Значит, это вы сочинили вариации «La cidarem»? Вы поняли, что написали шедевр?
С импульсивностью юности они смотрели друг на друга, смеясь и не зная, что сказать. Затем заговорили оба одновременно. Они должны были поведать друг другу тысячу вещей. У них было такое ощущение, словно они были старыми друзьями.
Пока Феликс делал комплименты по поводу недавнего превосходного концерта, Шопен горестно хмыкнул:
— Ещё один такой превосходный концерт, и мне придётся идти в Париж пешком. Я надеялся, что этот концерт принесёт мне немного денег, вместо этого он меня разорил. Мне повезёт, если я смогу заплатить за почтовую карету.
— Когда вы уезжаете?
— Завтра.
Феликс разочарованно нахмурился, но в следующий момент его лицо прояснилось.
— Послушайте, Фридерик, у моей сестры сегодня помолвка, и я должен спешить домой. Почему бы вам не поехать со мной? Вы познакомитесь с кучей приятных людей, и мы сможем поговорить. Вы любите танцевать?
— Все поляки любят танцевать.
— Отлично, потому что будет бал. А когда все уйдут, мы поиграем — только вы и я.
