Теперь всё закончилось — обед, концерт, бал. Было поздно, очень поздно. Прошло более двух часов с тех пор, как последние гости удалились в свете мерцающих фонарей и громыхании колёс экипажей. Облачённые в ливреи слуги давно загасили люстры и настенные канделябры в холле и в коридорах. Огромная бальная зала, недавно заполненная людьми, сверкавшая и словно двигавшаяся от кружившихся в вихре танца кринолинов, вся в звуках смеха и музыки, теперь была тихой и тёмной, за исключением серебристо-голубоватых пятен лунного света, проникающего через высокие дугообразные окна, и маленького янтарного блика, отбрасываемого двумя серебряными подсвечниками, стоящими на рояле. Феликс сидел на вертящемся табурете, всё ещё держа одну руку на клавиатуре. В нескольких метрах от него, расслабленно вытянувшись в зелёном плюшевом кресле, в задумчивости скрестил ноги Фридерик Шопен. Оба молчали. Они слишком много разговаривали, слишком много пили шампанского, слишком много смеялись, танцевали и играли на фортепьяно. Теперь оба были усталыми, сонными, немного грустными и наслаждались тишиной ночи в обществе друг друга, каждый погруженный в свои мысли, позволяя напряжению дня улетучиваться из тела и ума.
Внезапно Шопен заговорил:
— Твоя сестра Фанни сегодня была самой счастливой девушкой на свете. — Его задумчивый взгляд был устремлён на пятно лунного света посреди комнаты. — Она любит и любима. Чего ещё можно желать?
Феликс улыбнулся:
— Странно, что ты это сказал. Я подумал то же самое.
— Любовь — прекрасное чувство, но очень редкое. Все любят кого-то, но редко друг друга. Это одна из причин, по которой я покинул Польшу. Не мог больше видеть, как девушка, которую я любил, предана другому.
И снова между ними повисло молчание. Где-то пробили часы.
— Не правда ли, странно, — заметил Феликс, — что решающие моменты жизни, даже самые счастливые, заставляют нас ощущать бег времени и думать о будущем? А когда думаешь о будущем, всегда заканчиваешь тем, что думаешь о смерти. — Он выпрямился и собрался подняться. — Однако я становлюсь мрачным. Пора идти спать.
— Ещё несколько минут, — взмолился Шопен. — Бог знает, когда мы теперь увидимся. Сыграй ещё что-нибудь из своих сочинений, и мы пойдём спать.
— Хорошо, но я сыграю нечто такое, чего ни ты, ни я не могли бы написать. — С этими словами Феликс повернулся к шкафу, стоящему рядом с фортепьяно, и вынул из него тонкую папку в кожаном переплёте. — Это фрагмент оратории или кантаты Иоганна Себастьяна Баха.
— Старина Бах! — улыбнулся Шопен. — Мой учитель заставлял меня играть его «Хорошо темперированный клавир», и я думал, что сойду с ума.
— Мой — тоже. Полагаю, что все, кто играет на фортепьяно, должны пройти через эти упражнения. Но это нечто совсем иное. Оно имеет такое же отношение к «Хорошо темперированному клавиру», как Рембрандт — к геометрическому рисунку. Лично я считаю это самой возвышенной музыкой, которая когда-либо была написана.
— Почему же она не опубликована?
— Потому что, как я тебе сказал, это только фрагмент, последние четыре страницы большого произведения. Где остальное, никто не знает. Мой учитель герр Цельтер нашёл эти листы в старой музыкальной лавке среди всякого хлама. Как они туда попали, тоже никто не знает. Теперь закрой глаза и слушай. Постарайся представить себе хор, орган и целый оркестр.
Кончив играть, он повернулся к другу:
— Ну как?
Шопен ответил не сразу, словно в трансе глядя перед собой невидящим взором.
— Потрясающе, — заговорил он наконец. — Даже генделевский «Мессия» не столь грандиозен. — Он обернулся к Феликсу. — Как это могло произойти? Как мог потеряться подобный шедевр?
— А как могла Венера Милосская оставаться две тысячи лет погребённой в поле? Ответь мне. — Феликс поставил папку на место, поднялся и протянул один подсвечник Шопену. Взяв другой, он направился к двери. — Это кажется невероятным, но, если подумать, множество шедевров так или иначе были утеряны. Пожары, войны, люди переезжали с места на место или не осознавали ценности того, чем обладали. Почему, например, у нас так мало музыки Перголези или Лассо[30]? Что стало с хоровой музыкой греческой драмы? С ранними грегорианскими мессами?
Они шли теперь по гулким коридорам, держа подсвечники высоко над головами, и их тени следовали за ними по стенам.
— То же самое в живописи. Представляешь, только семь или восемь картин да Винчи[31] дошло до нас! Разве это не странно? Человек, проживший больше семидесяти лет и рисовавший ещё за несколько дней до смерти. А Вермеер[32]? Почему в мире только тридцать семь картин Вермеера[33]?
Они дошли до второго этажа.
— К счастью, парижский дилижанс отправляется только в четыре часа дня, — улыбнулся Феликс. — Я отвезу тебя на станцию. И не волнуйся — тебе не надо приезжать туда заранее. Твоё место зарезервировано.
Прежде чем Шопен успел произнести слово, Феликс помахал ему и направился в свою комнату.
