— Это идея моего отца, — усмехнулся он. — Мне полаялось быть очень любезным, очень умным... Наверное, я никогда не стану хорошим дипломатом...
Она коротко рассмеялась и встала:
— Напротив, вы завоевали мою симпатию и дружбу. Заходите ко мне до отъезда. Улица Святого Доминика, шестнадцать. — На пороге она обернулась, протянула руку. — И, если у вас будут неприятности и вам понадобится помощь, дайте мне знать.
Запах её духов сохранялся в комнате ещё долго после её ухода.
Феликс вернулся к дивану. Как замечательно знать, что отец простил его и ждёт его возвращения... Да, приключение с Марией кончилось. Это была эскапада, как сказала Бетти, ничего больше. Он излечился от своего увлечения и теперь держит себя в руках. Это послужит ему уроком. Он уже жил в предвкушении сцены возвращения блудного сына. Вот он падает в объятия отца, целует руку матери, обнимает сестёр. Рукопожатие с Полем, приветствие доброму старому Густаву... Почему жизнь должна разрушать наши добрые намерения, как карточный домик? Почему она должна постоянно показывать нам, как мы слабы и склонны к самообману? Но боги, должно быть, смеются над бедными смертными, и поэтому Шопен в тот же день случайно встретил на улице Ференца Листа. Это могло бы произойти через два дня или неделю, но нет, это произошло в тот же вечер. И конечно, Лист был с красивой девушкой и в хорошем настроении. Когда он не ходил в церковь, где бил себя в грудь и исповедовался в своих грехах, то всегда находился в обществе красивых девушек и в хорошем настроении. И естественно, они зашли в кафе, и, конечно, там был не кто иной, как Берлиоз[61], злой на весь мир, которому требовалось какое-нибудь развлечение, а что может быть лучше, чем маленькая вечеринка в студии Фридерика? Каждый принесёт что может и что-нибудь расскажет своим друзьям...
Если что-либо распространяется быстрее, чем плохие новости, так это новости о вечеринке. К восьми часам все места были заняты, и некоторые гости сидели на полу. К девяти они сидели на коленях друг у друга. Все говорили одновременно, никто никого не слушал, потому что женщины были француженки и не могли молчать, а мужчины почти все были умными и талантливыми и могли порассказать много интересного. Полная комната ярких индивидуальностей, и каждый претендовал на внимание к себе. К десяти часам воздух сделался густым от табачного дыма и остроумных реплик. В тусклом мерцании свечей лица собравшихся плавали, как в светотени рембрандтовских полотен. Здесь был Бальзак[62], теребивший свой свисающий ус и повествующий о своих кредиторах. Берлиоз, размахивающий руками и встряхивающий копной огненных волос, повторял: «Les salauds![63] Они будут играть мою музыку, когда я умру...» В углу Мицкевич[64] и Нимцевич, сидя с группой польских ссыльных, страстным шёпотом говорили о любви к своей родине. Поляки никогда не говорят о чём-либо, кроме Польши, особенно те, кто живёт вдали от неё. Был там Гейне[65], дававший выход своей горечи в язвительных афоризмах. Делакруа[66] рассказывал о живописи поэту, который в свою очередь разглагольствовал о поэзии. Шопен сыграл, закончив Полонезом ля-бемоль. Мицкевич подбежал к нему и заключил в мощные объятия; по его бороде струились слёзы. Лист, который был не в состоянии устоять ни перед женщиной, ни перед клавиатурой, дал короткий импровизированный концерт, и можно было поклясться, что в комнате находилось четыре фортепьяно. Затем разговоры возобновились ещё громче и остроумнее. Вдруг, неизвестно откуда, кто-то сказал:
— Вы знаете, ля Салла ангажировала в «Гранд-Опера»? Она поёт Лючию за неделю до Нового года.
Внезапно комната закружилась, как медленная карусель. Всё исчезло, была только Мария с её ясными глазами и приоткрытым ртом. И единственным звуком было биение его сердца.
Феликс расцепил руки за головой, поставил кресло на ножки. Он поднялся из-за стола и подошёл к окну. Некоторое время он наблюдал за ласточкой, весело парящей в воздухе, — маленьким атомом счастья, танцующим какой-то ритуальный космический танец в голубизне летнего неба.
Влюбляются ли ласточки? Забывают ли они о своих добрых намерениях, делают ли из себя дураков, как он в тот вечер?..
Все ушли. В комнате было тихо. Шопен задувал свечи.
— Фридерик, что ты думаешь обо мне как о пианисте?
— Ты мог бы быть одним из лучших пианистов, если бы захотел. Почему ты спрашиваешь?
— Если бы я много работал, ты думаешь, мы могли бы дать вместе концерт на двух фортепьяно?
Шопен посмотрел на него через плечо:
— Я не знал, что ты хочешь быть концертирующим пианистом. Ты никогда не говорил об этом.
— Сочинять скучно. — Как легко слетела ложь с его языка! — Думаю, что мне бы понравилась увлекательная жизнь гастролирующего пианиста. Путешествия, аплодисменты.
— Где бы мы нашли денег для концерта? Он стоит целое состояние. Аренда зала, распечатка приглашений, сотня других вещей.
— Я найду как-нибудь.
