Затем он бросился обратно в концертный зал. Он, как дурак, отпустил фиакр. Ну да ладно, не важно, он мог бежать не хуже лошадей. И он бежал по снежному месиву, натыкаясь на людей, бормоча извинения. Люди оборачивались, чтобы взглянуть на запыхавшегося молодого человека без шляпы, бегущего в вечернем костюме... И вдруг он увидел это и остановился, словно сражённый пулей. Это была одна из сотен жёлтых афиш, объявляющих о дебюте Марии, и она была перечёркнута двумя чёрными полосками со словом «отменен», напечатанным красным цветом. Следующая афиша, которую он увидел, была тоже перечёркнута, и следующая, и следующая. Он заметил старика, наклеивающего эти полоски бумаги, и подошёл к нему.
— Она отплыла в Америку — так они мне сообщили. Передумала в последнюю минуту. Что взять с женщины...
Он сказал «спасибо» и отошёл. Странно, он мог стоять, чувствовать, как снежинки нежно целуют его лицо. Ему не было больно, он словно утратил чувствительность. «Она не приедет». Эти слова всё время звучали в его мозгу. Он никогда больше не увидит её. Всё кончено. Никогда больше не увидит... Он не был зол, не был огорчён. Просто чувствовал страшную усталость. Что-то внутри у него умерло. Возможно, это была его юность. Ему хотелось только одного — уехать домой. На этот раз он в самом деле этого хотел.
Феликс продолжил путь к концертному залу. Больше незачем было торопиться. Он плохо знал этот район и заблудился в лабиринте кривых улочек и извилистых переулков. Приближалась ночь — без звёзд, без красоты. Только тёмно-серое небо, по которому плясали снежинки. Когда он приблизился к концертному залу, его внимание привлекло странное зрелище. Сквозь снежное марево мерцала бесконечная гирлянда экипажных фонарей. Ливрейные кучера терпеливо высиживали на своих местах. Дверь на сцену оказалась открытой, и он прошёл за кулисы. Сидя напротив друг друга, склонившись над клавиатурами, Лист и Шопен заканчивали Революционный этюд. От них невозможно было отвести глаза — настолько они были великолепны. Лист играл, как обычно, феноменально, но Шопен был гениальнее, он играл, думая о своей любимой и поверженной Польше, о маленьком домике в Желязове, который он никогда не увидит, о счастливых днях, оставшихся позади.
Феликс прошёл к рампе и выглянул в зал. Он был полон, но его это не удивило. Его собственное поражение требовало какой-нибудь компенсации. Ну что ж, вот она. Гром аплодисментов, знаменовавший окончание концерта, и был компенсацией. Немного раньше это значило бы для него так много, теперь же не значило ничего... Странно, каким пустым мог сделаться мир только из-за того, что в нём не было одного человека... Ну да ладно, вся эта глупая затея оказалась не напрасной. К Фридерику наконец пришёл успех. Он стоял, положив одну руку на фортепьяно, улыбаясь своей застенчивой улыбкой, откинув назад длинные волосы, раскланиваясь на овацию, в то время как Лист, проявляя один из тех неожиданных жестов скромности, которые были гранями его обаяния, стоял позади и тоже аплодировал. Нет, концерт был не напрасным. Завтра Фридерик сделается любимцем парижских салонов. Он переедет в какой-нибудь элегантный особняк и будет обучать музыке обожающих его графинь. Они заберут часть его гения, но отдадут ему аромат своих дорогих духов, щебет своей аристократической болтовни, блеск светской жизни, который был ему необходим. Он будет счастлив, счастлив настолько, насколько мог быть счастлив в глубине души несчастный человек. Он находился на пути к новой жизни.
Он тоже на пути... домой. К Лейпцигерштрассе, 3, к ожидавшей его семье, к его любимой Германии. Этот ослепительный, разбивающий сердца Париж не для него. Он не принадлежал ни к богеме, ни к салонным марионеткам. Ему нужны дом и музыка — та, что рождается из тишины. И возможно, когда-нибудь, если Жизнь даст ему ещё одни шанс. — Любовь...
Аплодисменты ещё продолжали звучать в его ушах, когда он вышел на улицу и потащился сквозь падающий снег.
Всё было кончено. Ему больше не было больно. Лондон, Париж, концерт, Карисбрукский замок, коттедж у ручья, Хаф-Мун-стрит, Букингемский дворец, страшная боль, опьяняющая радость — иногда он сомневался, что всё это было на самом деле. Возможно, это был сон или что-то, о чём он где-то прочёл. Сами воспоминания начали стираться. Например, он не мог вспомнить точно цвет глаз Марии или тембр её голоса. Нет, совсем он её никогда не забудет. Почему? Потому что... ну что ж, потому что она дала ему так много понять в самом себе, о чём он раньше даже не подозревал, потому что она позволила ему узнать, какой может быть любовь, а также потому, что полное забвение есть проявление крайней жестокости, а он никогда не будет к ней жестоким. Нет, он никогда её не забудет, но она уже оказалась вытесненной в заросший сорной травой, потайной уголок его мозга, служащий кладбищем воспоминаний, которые мы проносим через всю жизнь и о которых никогда не говорим.
