Всё было кончено, и он был счастлив. Не так безумно, по-идиотски, как прошлым летом, но как позволительно быть счастливым. Жизнь не любит ни чрезмерно счастливых людей, ни гениев, ни других крайностей. Но она терпимо относится к небольшому, скромному благополучию. Это как раз он сейчас и имел и не просил большего. В ближайшие дни Нина и он договорятся о свадьбе и будут по-своему счастливы. В ближайшее же время какой-нибудь дирижёр оркестра — в Мюнхене, или Дрездене, или Гамбурге, а может быть, даже в Берлине, что было бы лучше всего, — любезно уйдёт в отставку или умрёт, и ему предложат эту должность. Тогда его жизнь станет определившейся, ровной и скучной, как линии на разлинованном листе.
А пока он был адвокатом в банке, специализируясь в финансовых вопросах, выполняя очень мало работы, мечтая — вернее, не то чтобы мечтая, поскольку мечтать было не о чем, — и сочиняя музыку. Много музыки. Он жил дома, и ему это нравилось. Он начинал не только любить, но и ценить свою замечательную семью, и, как ни странно, больше всего отца. Превосходный старый джентльмен, несмотря на всё своё ворчанье и брюзжанье. Острый ум и сильные чувства, но спрятанные глубоко, очень глубоко, подобно банковским депозитам в подземных сейфах.
Да, он был счастлив. Кафе, вечера в бильярдных и прокуренных пивных, шатание по Унтер-ден-Линден с богатыми молодыми повесами, интрижки с очаровательными и глупенькими женщинами — всё это больше не интересовало его. Очевидно, он перерос это. Он не скучал по развлечениям, не скучал ни по кому и ни по чему, даже по Марии. Он ничего не просил, ничего не хотел. Даже любви. Особенно любви. Любовь — утомительный опыт, она заставляет кровь закипать или стынуть в жилах. Она не даёт уснуть, от неё сердце раздувается, как воздушный шар, она треплет нервы и всегда заканчивается страданием и разочарованием, вкусом пепла во рту и пульсирующей болью в висках. Любовь подобна тем фруктам, которые сначала кажутся сладкими, а в конце оказываются кислыми. Нет, он не хотел любви. Ему было хорошо и так. Он нормально спал, у него была его музыка. Он был умиротворён и счастлив пресным, безрадостным счастьем. С ним всё было в порядке...
Он стоял у окна, глядя на порхающую ласточку, на бледное летнее небо, почти белое от яркого солнечного света. Даже Берлин затих в этот час. Как насчёт маленькой сиесты?.. Он уже усаживался в старое кожаное кресло, когда уловил непривычный звук шагов по коридору. К нему шёл отец, возвещая о своём приближении тактичным покашливанием.
— Садись, Якоб, садись. — Авраам Мендельсон прошаркал в контору и указал сыну на кресло, с которого тот поспешно вскочил с выражением удивления на лице. — Я рад видеть, что ты так много работаешь. Как тебе нравится в банке? — спросил он, усаживаясь.
— Очень нравится, отец.
Пока всё шло хорошо. Что могло быть у него на уме?
— Работа не тяжёлая, я надеюсь. Плата удовлетворительная?
— Вполне, отец.
Банкир изучающе оглядел лицо сына, откинулся в кресле и сцепил руки на животе, что означало — он собирается перейти к цели своего визита.
— Помнишь дело с прусским займом? — Он воспринял кивок Феликса как утвердительный ответ и продолжал: — Оно почти улажено, но мне всё же нужны некоторые детали из банка Ротшильда.
— Отец, если ты собираешься послать меня с ещё одной из твоих секретных миссий...
Авраам Мендельсон усмехнулся:
— Ничего подобного. На этот раздело не в воздействии на какую-либо леди, хотя твой метод в Париже — каким бы он ни был — оказался весьма успешным. Ты будешь иметь дело с герром Амшелом Ротшильдом, и тебе надо сделать следующее...
Феликс терпеливо выслушал инструкции отца.
— Когда мне отправляться во Франкфурт, отец? — спросил он, когда тот кончил.
— Как только ты сделаешь все приготовления, попрощаешься с Ниной и закончишь произведение, которое сочиняешь в данный момент.
— Послезавтра устроит, отец?
Авраам Мендельсон поднялся:
— Вполне. И я советую тебе взять с собой Густава.
Милый отец, на этот раз он не хотел рисковать. Может быть, он боялся во Франкфурте ещё одной Марии?
— Охотно, — ответил Феликс, придерживая дверь. — Всё дело займёт всего несколько дней. Я вернусь раньше, чем через две недели.
— Надеюсь.
На следующее утро после своего прибытия во Франкфурт Феликс появился в банке Ротшильда.
— Ну как вам нравится наш маленький город? — спросил Амшел Ротшильд, когда Феликс опустился в кресло, обитое зелёным бархатом.
Банкир говорил тихо, слегка задыхаясь, словно у него была одышка. Седеющие светлые волосы и бакенбарды, белый кашемировый галстук, который он свободно повязывал на высокий воротник, элегантность нервных изящных рук придавали ему странно романтический вид. В другой обстановке его можно было бы принять за поэта.
— Довольно провинциален после Берлина, я полагаю.
Феликс заверил его, что находит Франкфурт очень привлекательным.
— Конечно, я очень мало пока видел, и это только моё первое впечатление. Но даже магазины здесь имеют старомодное очарование. А местные дамы, по-моему, придают мало значения моде.
