Пока эти видения проплывали в его мозгу, его уши всё больше улавливали повторяющиеся ошибки, неверное педалирование, сбивчивый темп. Бедный Моцарт, что она делала с его менуэтом! Жесток жребий композитора: его музыка не ценится при жизни и искажается после смерти бесконечными поколениями спотыкающихся музыкантов-любителей. Музыка продолжала литься из окна. Моргая при каждой фальшивой ноте, он чувствовал, как рушится его мечта об игре в четыре руки. Он должен был с сожалением признать, что это очаровательное создание гораздо лучше выбирает сыр, чем играет на фортепьяно. Но, как ни странно, он получал истинное удовольствие от этого наблюдения. С обезоруживающей нелогичностью ума, поражённого любовью, он сразу же обратил этот недостаток в достоинство. Да, он рад, что она не пианистка! Кому нужна жена-музыкантша? Что может быть невыносимее двух музыкантов в одной семье? Мария была певицей, а что она сделала с их любовью? Нет, с него хватит женщин-музыкантш. Он хочет нежную, любящую хозяйку дома, вот и всё. Художнику нужна хранительница домашнего очага, а не конкурентка.
С последним фальшивым аккордом менуэт резко оборвался. Эта пауза была для него одновременно и облегчением и мучением. Теперь, когда она больше не сидела у фортепьяно, он не знал, где она может быть. Ну что ж, по крайней мере, они близко друг от друга, дышат одним франкфуртским воздухом, их ласкает тот же приятный ветерок. Хотя она не подозревала о его существовании, это протягивало между ними тоненькую ниточку. Они были современниками, более того — соседями. Это почти что друзья, не так ли?
Чтобы убить время, поскольку он, естественно, не собирался уходить, он начал изучать фасад дома. Здание было элегантно и строго, с непреодолимым налётом эклектики. Феликс старался представить себе его интерьер, когда почувствовал, что рядом с ним стоит человек, и понял, что это полицейский.
— Я давно наблюдаю за вами, — объявил полицейский, — и мне ясно, что вы в этом городе чужой. Вы уже давно сидите на скамейке.
— Франкфурт — свободный город. Разве есть закон, запрещающий сидеть на общественной скамейке?
Полицейский дёрнул себя за пышный ус, обдумывая следующий вопрос:
— Почему вы смотрите на этот дом?
— Потому что он стоит передо мной.
Ответ возмутил полицейского, чьё лицо приобрело малиновый оттенок. Голубые вены на его носу картошкой обозначились резко, как реки на карте.
— Здесь, во Франкфурте, мы не любим людей, которые подглядывают в чужие окна. Уходите.
— Я пробуду здесь столько, сколько захочу, — Феликсу не следовало так разговаривать, и он это сразу понял. — Это самая красивая площадь во всём городе, — прибавил он поспешно. — И знаете, что мне больше всего в ней нравится? (Полицейский, который собирался приложить к губам свисток и позвать сторожа, оставался неподвижным и сбитым с толку). То, как её охраняют. В этом городе чувствуешь себя в безопасности, потому что знаешь, что ты защищён. В Берлине, откуда я приехал, полиция не очень хорошая. (Это затронуло сочувственную струну в сердце полицейского. Его лицо снова приобрело нормальным красный, как говядина, цвет). В Берлине человек может целый день просидеть на скамейке, и никто не подойдёт и не скажет, чтобы он ушёл.
— Видите ли, это аристократический район. Здесь живут только богатые люди.
— Заметно. Например, это дом. — Феликс указал на дом Жанрено. — Только очень преуспевающие люди могут позволить себе жить в таком доме.
— Это не дом, — усмехнулся полицейский, — это церковь.
— Церковь?
— Да. Какая-то французская протестантская церковь. Она уже давно здесь стоит. Они проповедуют по-французски, поют по-французски, даже молятся по-французски. В этой симпатичной часовне, — он махнул в сторону окон на втором этаже, — находится квартира пастора.
— Как интересно! Туда только что вошла молодая дама.
— Блондинка с хорошеньким личиком и толстая женщина с корзиной? Это фрейлейн Сесиль[70] и её кухарка Катрин. Я знаю девушку с пелёнок. Она живёт со своей матерью. Настоящая леди. Может быть, немного чопорная.
— А её отец?
— Он умер много лет назад ещё молодым. Чтобы показать вам, каким он был прекрасным человеком, скажу, что в этом городе, где люди не ходят на похороны, когда он умер, на кладбище пришло более трёхсот человек. И не только прихожане его церкви. Даже католики, даже лютеране...
Феликс больше не слушал. Вмиг вся эйфория, вся глупость вылетела из него. Он, Якоб Людвиг Феликс Мендельсон, без ума влюбился в дочь протестантского пастора. Надо же такому случиться!..
Большое богатство, так же как и нищету, трудно скрыть, однако дом Ротшильдов умудрялся производить впечатление скромного благосостояния. Феликса поразила его простота, которую он невольно сравнил с роскошью собственного дома, и он решил, что трудно поверить, что самый богатый банкир Европы живёт в стиле купца среднего достатка.
Ева Ротшильд словно угадала его мысли.
