Эллины Бактры, конечно, не предоставляли дочерям полную свободу по примеру тирренцев, но и не ограничивали жесткими рамками приличий времен Солона или Эврипида, когда добропорядочная девушка могла выйти на улицу только в сопровождении гинеконома[92].
За молодыми людьми неотступно брел конвоир, как две капли воды похожий на первого. Деимах рассказал, что во время аудиенции у Гондофара ему пришлось выслушать много резких слов из-за гибели ассакена.
Стратег оправдывался тем, что повальное пьянство горожан на празднике – это вековая традиция. Если запретить оргии, убеждал он царя, народ начнет искать выход недовольству в чем-то другом, так дело может и до восстания дойти. Он также просил не ограничивать Куджулу в передвижении. Гондофар согласился, но заявил, что гибель еще одного ассакена не простит: эллины за это ответят, а кушан будет раз и навсегда посажен под замок.
Новый конвоир тоже оказался покладистым: за драхму садился неподалеку и отворачивался, позволяя влюбленным остаться наедине.
Куджула нежно гладил шелковистые волосы Аглаи, целовал ее лицо и шею…
Про свадьбу пока разговор не заходил, хотя то, что паре позволяли проводить время без присмотра родни, говорило о многом. Да и кто смотреть-то будет? Сестра? Так за ней самой присмотр нужен, вон иудей вокруг нее так и вьется. Если окружить детей токсотами, горожане поднимут на смех.
Родители положились на милость Аполлона Боэдромия и махнули рукой – пусть все идет, как идет, со свадьбой торопиться не надо. Деимах и Кандис знали о болезни Герая, поэтому прекрасно понимали, что впереди у Куджулы серьезные испытания. Зачем подвергать дочь опасности в чужой стране, пусть сначала он станет ябгу, а любовь, если она настоящая, никуда не денется. Ведь главная цель брака – это дети, но для того, чтобы они появились, в доме должен царить покой.
Куджула уже несколько дней не приходил в дом стратега, хотя Иешуа принес от него записку, что все в порядке. Аглая из любопытства отправилась во дворец Гондофара. Получила разрешение у начальника крепостной стражи, после чего проскользнула в ворота, закрывшись до самых глаз пеплосом скромной расцветки.
Куджула с Октаром занимались фехтованием во дворе казармы. Ассакены хмуро наблюдали за тренировочным боем заложников, прекрасно понимая, что перед ними враги. Кангюец еще полностью не восстановился после падения, поэтому отрабатывал удары вполсилы, просто чтобы не потерять навыки.
Заметив Аглаю, оба закончили упражнения и повели гостью в покои.
Октар недовольно кривился – полученные раны давали о себе знать. Прошел месяц с конных игр, за это время кости срослись благодаря поразительному лекарскому искусству иудея, но ткани пока не обрели прежнюю прочность и эластичность.
Куджула, напротив, отлично размялся, поэтому выглядел довольным. Македонянка льнула к любимому, который тоже был рад встрече и обнимал ее за талию, что-то нашептывал на ухо.
Раскладывая на рогоже принесенное угощение, Аглая украдкой наблюдала, как мужчины по очереди поливают себе на спину и плечи воду из кувшина, а затем растираются куском льняной ткани. Вскоре оба подсели к македонянке. Она замерла с лепешкой в руке и округлила глаза, не понимая, почему Куджула разрешил слуге сесть рядом с собой.
Но кушан не посчитал нужным что-либо объяснять.
После бузкаши он изменил отношение к кангюйцу. Раньше Октар был для него просто телохранителем. Да – надежным и сильным, но не больше, чем тень, следующая за хозяином. Теперь он стал другом, с которым еще не известно сколько лун придется делить кров и еду.
Октар молча принялся за ужин, не обращая внимания на замешательство македонянки. Та пожала плечами: раз Куджула так решил, значит, для этого есть основания.
Вскоре все трое непринужденно беседовали.
Аглая спросила Куджулу, откуда пришли его предки. – Я не силен в истории моего народа. Пусть лучше Октар расскажет, он тоже из тех краев.
На самом деле кушан схитрил в надежде на то, что рассказ кангюйца растопит последний лед недоверия между ним и Аглаей.
Октар вытер рукавом туники рот и улыбнулся, довольный тем, что ему доверили такое важное дело. По-гречески он говорил сносно, хотя постоянно вставлял шипящие слова, так что Куджуле пришлось разъяснять непонятные фразы.
– Я не отличаюсь красноречием, но расскажу то, что знаю по историческим хроникам «Ши цзи» и «Хань шу», которые написаны мудрецами из страны Серес, – начал он торжественно. – У нас говорят, что воин должен не только уметь махать мечом, но и все знать о противнике. Так вот, двести лет назад юэчжи обитали в оазисе Дуньхуан у отрогов Циляньских гор в стране Сиюй…
Аглая беспомощно посмотрела на Куджулу, тогда он перебил кангюйца:
– «Юэчжи» на языке народа Хань – это кушаны, а Циляньские горы находятся у восточного края Таримской долины, которую серы называют «Сиюй».
Октар кивнул и продолжил:
