За короткое время кушаны успели потерять нескольких тарпанов. Один утонул в реке, другой свалился в пропасть с овринга, третий, испугавшись пчел, понесся прочь от тропы и угодил в яму. Вытаскивать его оттуда никто не стал, пришлось прикончить. Еще несколько лошадей пали от истощения после бешеной скачки в ущелье Сурхаба. Любимого коня, сломавшего ногу, Тахмурес зарезал сам.
Однако чужие лошади все равно шли натужно, потому что выросли в степях, там была их стихия, только на равнине им нет равных в беге. На равнине Тахмурес при необходимости мог проскакать и тридцать фарсахов за день, а в горах – среди каменных завалов, на крутых спусках и подъемах, по острому щебню каждый фарсах давался с трудом.
Тучи разошлись, над головой сияло пронзительно-синее небо. В разреженном горном воздухе окружающие предметы казались удивительно четкими, а краски яркими.
Пихтовые и кедровые леса закончились. Теперь склоны были покрыты островками можжевелового стланца и зарослями рододендрона. Еще выше, где начинался снег, виднелись лишь серые осыпи да блестели острые ребра скал.
Кушан мутило, голова раскалывалась, мучила тяжесть в груди. Яркое солнце жгло до боли, жаля лицо и руки. А стоило посмотреть на снеговые шапки, как начиналась резь в глазах.
Мадий уверенно и спокойно восседал на коне – он чувствовал себя на высокогорье как дома.
Повсюду валялись кости архаров. Проводник объяснил, что зимой горные бараны умирают от бескормицы, так как ущелья завалены снегом. А если архары попадают под снежную лавину, то гибнет все стадо. Зато лисы и волки не страдают от голода.
– Здесь много волков? – спросил Тахмурес.
– Хватает. Сейчас они ушли наверх, потому что перевалы открылись, вот-вот сюда потянутся караваны. Известно: где люди, там и собаки. Здешние волкодавы славятся силой и злобным нравом – отличные сторожа!
Перекусили возле небольшого озерца.
В удивительно прозрачной и чистой воде по илистому дну ползали мелкие рачки. Но она оказалась неприятной на вкус – горько-соленой, такую воду невозможно пить. Накрыли нехитрый стол: вяленое мясо, сушеные фрукты, корешки сильфия. Кушанам есть не хотелось, но они понимали, что подкрепиться надо.
Стайка пестрых уток-пеганок с розовыми клювами благоразумно отплыла подальше от людей. Тахмурес хотел достать одну из них выстрелом из лука, но Мадий отговорил его: на таком расстоянии легко промахнуться, а каждая стрела сейчас на счету. К тому же, чтобы вытащить убитую дичь, придется лезть в ледяную воду – стоит ли?
После привала двинулись дальше.
Оракзай предупредил, чтобы никто не сходил с тропы – двигаться нужно шаг в шаг. Подтаявший подпочвенный лед может превратить любую безобидную с виду прогалину в предательскую трясину.
Кушаны ехали шагом, наслаждаясь тишиной. Оба воина были воодушевлены тем, что сумели остаться в живых и уйти от погони. Однако проводник не разделял их радости, настороженно поглядывал по сторонам, он знал, что расслабляться рано. В этих краях проживает племя, о котором ходят дурные слухи.
Словно в подтверждение его мыслей, впереди с грохотом сорвалась лавина, завалив и без того узкую тропу. Мадий нахмурился – ох, неспроста это! Внезапно из-за скалы вылез одетый в шкуру лохматый детина, громко свистнул. Путники завертели головами – отовсюду спускались такие же дикие с виду люди, размахивая дубинами и каменными топорами.
Кушаны выхватили мечи, оракзай приготовился колоть копьем. Дикари первым делом повалили коней ударами топоров по ногам. Всадники покатились на землю. Один из горцев наступил Тахмуресу на грудь, а другой вдавил кисть с зажатым в ней акинаком в камни. Вырвав руку, кушан попытался вскочить на ноги. Тогда человек, стоящий на его груди, взмахнул дубиной, и свет в глазах сихоу померк…
Когда Тахмурес очнулся, то сначала не понял, где он. Все тело ломит, глаза залиты кровью. Проморгавшись, он увидел прямо над головой на фоне яркого синего неба связанные кисти рук, еще выше – верхушки елей. Голову, чтобы не билась о камни, поддерживала кожаная петля. Скрещенные ноги были примотаны веревкой к жерди. Тело пленника покачивалось в такт шагов горцев. Ему было холодно, потому что куртак с него сняли.
Наконец носильщики остановились, бесцеремонно опустив кушана прямо в снег. Он отдыхал от неудобной позы, чувствуя сквозь тунику пронизывающий холод ледяной корки.
«Странно, что оставили сапоги, только золотые бляхи с них сорвали».
Пленника развязали и поставили на ноги.
Тахмурес огляделся.
Он стоял в центре бияку[157], квадратного двора между мазанками, такими же, как в деревне Мадия, возле огромного родового менгира. Камень был покрыт бурыми подтеками застарелой крови. Перед задымленными лазами из сугробов торчали жерди с надетыми на них горшками.
Кушана окружила толпа оборванцев: грязные полуголые дети, женщины в грубых халатах из некрашеной шерсти, старики в шкурах… Все босые, несмотря на лежащий вокруг снег.
