Тут же, около того же Вана, люди и сейчас пьют воду из великолепного семидесятикилометрового канала, по которому в накаленный солнцем город струится холодная вода мощного горного родника. Искусственная речка то бежит по акведукам[23] пятнадцатиметровой высоты, сложенным из грубо отесанных каменных глыб, то пересекает русло естественного потока по мосту из могучих древесных стволов. И хотя, конечно, это не те самые стволы, которые были срублены рабами царя урартов за восемьсот лет до начала нашей эры, но и сегодня стволы уложены там же и так же, как тогда.
Среди каменных блоков, образующих ложе канала, есть такие, на которых сохранились клинописные строки. Царь Менуа, отец того Аргишти, дела которого прославляет Хорхорская летопись, сообщает потомкам о своей великой гордости: канал сооружен им, царем Менуа, сыном Ишпуини. Гордость эта понятна и заслуживает уважения — вода несет с собой жизнь.
Среди ста с лишним надписей, дошедших до нас от времен Менуа, девятнадцать говорят об ирригационных сооружениях. Это был поистине царь-ирригатор. Он очень ревниво относился к своей славе; недаром почти каждая из таких надписей кончается страшным заклятием, которое в полной форме звучит:
История жестоко посмеялась над честолюбивым урартом: великолепное это сооружение, гордость царя Менуа, предмет его забот и хвастовства, зовется ныне «канал Шамирам». Спросите жителей Вана: «Кем построен канал?» Ответ будет: «Царицей Шамирам». Сам Моисей Хоренский, знаменитый армянский историк, живший в V—VI веках нашей эры, утверждал это. Кто мог опровергнуть его слова? Язык урартской клинописи был уже забыт, и никто еще не открыл его заново.
А между тем та, кого в Армении зовут Шамирам, была ассирийской царицей Шамурамат, прославленной греками под именем Семирамиды. Ненависти пламенней, чем та, которая пылала между «орлиным гнездом» урартов и «логовищем льва» — страной Ашура, — не ведал мир. И ей-то, ненавистной ассириянке, приписывают вот уже почти три тысячелетия и зна-менитый канал и все былое великолепие Вана, который тогда, во дни Менуа и Аргишти, носил славное урартское имя Тушпы. И случилось это не по чьей-нибудь злой воле, а лишь потому, что люди древности не знали истории своих народов.
Мы теперь знаем об их прошлом многое. Светлая Эллада, кровожадная Ассирия, таинственный Египет открыли нам свои сокровенные тайны. Их летописи поведали и о делах их соседей. И все же рядом с ними жили некогда народы, доныне почти неведомые. Одни из них не оставили после себя никаких письменных свидетельств, языков других мы еще не разгадали.
Еще совсем недавно в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, этом своде научных знаний XIX и самого начала XX века, статьи на слово «Урарту» не было. Правда, ученые уже знали тогда о существовании этого государства; знали — по ассирийским летописям — и имена урартских царей: трех Сардури, трех Рус, и Аргишти, и Менуа, и Арама. Знали их важнейшие дела и даты. Словом, костяк исторических сведений об этом народе был уже в руках науки, но вот живая плоть прошлого, облекавшая некогда этот скелет фактов, — обычаи, быт, ремесла, искусства — все это казалось безнадежно утерянным. Летописцы древности не имели обыкновения задерживать свое внимание на таких пустяках; об этих «пустяках», столь существенных для истории, мы узнаем из археологических раскопок. Раскопок же на территории Урартского царства в XIX веке велось мало, только в самом конце столетия они были нача-ты в Ване и его окрестностях. В этих местах, в глухом захолустье Оттоманской империи, вести работу было очень трудно.
Больше делалось у нас в Закавказье, куда некогда простирались северные окраины страны Урарту. Однако только после Октября этим работам был дан надлежащий размах. А совсем недавно, уже по окончании Великой Отечественной войны, удалось сразу сделать столько, что перед учеными мира (который раз за последние сто пятьдесят лет), как занавес в театре, поднялась завеса времени, и за ней из тумана выступил во плоти и крови еще один великан, почти неведомый доныне народ древних дней, предок современных армян — урарту.
