Так он и сделал. Внутри развалин была древняя равнодушная тишина. Чуть слышно шелестели расползающиеся змеи; под тенью сохранившихся карнизов висели летучие мыши. Здание было когда-то двухэтажным, но второй этаж почти повсюду обрушился, и обломками завалило длинные узкие помещения; они были так узки, что становилось ясно: велика древность этих стен, люди еще не умели тогда создавать прочные большие своды.
Пастух шел, осторожно ступая, и вдруг среди чужого, далекого — огромных глыб, каких-то обгорелых бревен — заметил хорошо знакомое, свое. На груде обломков лежала сплетенная из ивовых прутьев корзина, точно занесенная сюда вчера, почти такая же, какие плел и он сам в долгие дни на пастбище у реки. Подойдя, он перевернул ее, ибо она была опрокинута. Корзина была пуста, но под ней оказался небольшой странный предмет — нечто вроде свернутого письма, клочок какой-то нетеперешней сероватой бумаги. Осторожно, робея, пастух поднял его. Да, это было письмо. На бумаге сквозь пыль и муть, наложенную временем, проступали строчки невнятных букв; не арабских букв, хорошо знакомых таджику, но и не русских, нет...
Мы не знаем, с каким чувством этот хайрабадский крестьянин глядел на свою находку, — очень жаль, что ученых не интересуют такие вещи, — что думал он о ней. Опасался ли мести магов, или, наоборот, сразу же подумал, что такое письмо может принести пользу науке? Лет пятьдесят назад его отец, вероятно, ушел бы, тихо ступая, даже не коснувшись таинственной находки. Но ведь Джур-Али, хотя это случилось в 1932 году, когда еще жива была память о басмаческих бандах и мало еще кто из женщин снял паранджу, — Джур-Али был советским человеком. Поэтому случилось самое правильное: спустя несколько месяцев его находка уже лежала на столе русского ученого в Ленинграде, и этот ученый, родившийся далеко от Калаи-Муга, но понимавший письмена предков таджикского народа лучше самих таджиков, уверенно говорил окружающим: «Да, перед нами документ величайшей ценности: подлинное письмо, написанное в восьмом веке согдийскими письменами и на согдийском языке на бумаге, сделанной из отбросов шелка. Адресовано оно не кому иному, как согдийскому царю, самаркандскому господину, владетелю древнего Пенджикента, благородному и злополучному князю Диваштичу кем-то из его подданных...
Да... до сих пор мы имели дело с согдийскими письменами, но мы получали их только из согдийских колоний в Китае. Сама Согдиана молчала. Теперь мы впервые слышим ее голос. И надо ли доказывать: где нашелся один документ, — в этом неприступном замке Калаи-Муг, который двенадцать веков назад именовался замком Абаргар, — там могли сохраниться и другие. Экспедиция в Калаи-Муг необходима».
Экспедиция пришла к черной, неприветливой горе у слияния Кума и Зеравшана. Старая руина не обманула надежд. В глиняном хуме, удачно упавшем на засыпанный мусором пол первого этажа, нашли еще документы. На каменных и глиняных осыпях еще. Согдиана заговорила громко, полным голо-сом, заговорила и по-согдийски и по-арабски. А ученые нашей страны — секретарь таджикского отделения Академии наук Васильев, иранист Фрейман, знаменитый арабист Крачковский — перевели ее речи на наш современный язык. Пастух Джур-Али стал известен всему ученому миру: он проложил путь к неоценимому сокровищу. Восемьдесят документов на бумаге, на коже, на очищенных от коры ивовых палках стали достоянием науки. И все они когда-то входили в архив человека примечательного, достойного почетной памяти, смелого патриота Согдианы, последнего свободного ее владетеля, погубленного коварными врагами, — князя Диваштича.
«От Согдийского ихшида[28] Диваштича, — читаем мы в одном из писем Калаи-Мугского архива, — начальнику... здравие! И когда письмо мое получишь, две меры (к несчастью, мы не знаем, две меры чего. — Авт.) в дар нужно отпустить. И сожаления не нужно делать».
Пенджикентский владетель Диваштич был крупной фигурой на согдийском Востоке. Афшин — князь Пенджикента — одно время он стал даже ихшидом всего Согда. Но как бы высоко ни поднимала его судьба, он оставался обаятельной личностью, пылким патриотом, верным сыном своей родины. Не так уж часто подобные эпитеты бывают приложимы к владетельным особам. В VIII веке нашей эры арабские завоеватели, огнем и мечом расширяя пределы своего молодого государства, поставили перед собой очередную задачу: овладеть Мавераннахром, Заречьем — землями, лежащими по ту сторону Аму-Дарьи, на севере. А там прежде всего лежал Согд.
Арабы уже не первое десятилетие разоряли набегами согдийцев, появляясь с юга, от Мерва. Но до сих пор, приходя за рабами и рабынями, за шелком, золотом и оружием, они не задерживались надолго. Получив свое, они исчезали, и жители Согда начали уже смотреть на них, как на печальное, но терпимое зло: без них лучше, но и с ними можно кое-как жить.
