Вот остатки сложной системы оросительных каналов: высока была и техника земледелия. Вот семена пшеницы, проса, ячменя, гороха — мы знаем теперь, что сеяли пенджикентцы. Были у них сады, в которых росли инжир и персик, урюк и черешня. Легкие тростинки камышовых стрел рассказали о метких лучниках; множество лаковых коробочек китайской работы появились как изящные свидетельницы предприимчивости и вкуса зеравшанских купцов. Вместе с этими бесчисленными находками с каждым новым раскопом, с каждым годом работ древний город приобретал для археологов все более определенный облик, из туманной сказки прошлого становился чем-то осязаемым, живым, точно очерченным.
Древний город? Да. Но в душе почти каждого археолога живет постоянная мечта, в которой ой не всегда и сознается. Радостно собственными глазами увидеть здание глубокой древности, радостно положить руку на рукоять меча, побывавшего в руке легендарного героя. Но как чудесно было бы, если бы мы могли заглядывать в лица не только эпох, но и людей, живших в эти эпохи, видеть не только вещи древних согдийцев, но и самих их, живых, разных — смелых воинов благородного Диваштича и его нежных наложниц, состоятельных землевладельцев Согда и крестьян, древними кетменями рыхливших их виноградники, жрецов, молившихся в этих храмах, и купцов, покупавших у них добрые предсказания на дальний путь.
В археологии каждые новые раскопки наряду с ожидаемыми результатами приносят или могут принести любую, иной раз совершенно неправдоподобную неожиданность. Углубляясь в землю, мы вступаем в мир загадок и тайн. Так новгородские улицы принесли нам драгоценный дар берестяных грамот. Так курганы Пазырыка оказались хранилищем замороженных тел людей и животных. Так вручил нам неожиданный и щедрый подарок и Шахристан древнего Пенджикента. Его храмы сохранили на протяжении веков свои стены, выложенные из сырцового кирпича или из блоков лёссовой глины-пахсы, а на этих стенах, когда осторожные руки ученых открыли их солнечным лучам, обнаружилось поистине нечто необыкновенное.
Да, теперь мы можем сказать: мы видели современников Диваштича в лицо. Потому что отныне древний Пенджикент для нас прежде всего подземная пинакотека — удивительная картинная галерея.
Это было совсем недавно в Ленинграде. Мы стояли и смотрели, а молодая женщина-археолог раскладывала на паркете метровые листы. Из них, как в детстве из кубиков, составлялись картины. Первые два листа — голова лошади, темно-красный круп ее и всадник в желтом, расписном, тесно облегающем кафтане. Нижние листы — появился весь всадник на темно-гнедом коне, а внизу огромная змея с какой-то странной, почти человеческой головой и женской грудью.
Следующие четыре листа — группа всадников; еще листы — и снова тот же темно-красный конь и тот же юноша в желтом. Изображение повторяется, как рисунок на обоях. Но нет. На этот раз с юношей происходит что-то страшное: его корпус слегка откинут назад, женская рука схватила его за локоть, другая вцепилась в плечо, две головы слились в одно мутное пятно; длинное, мощное змеиное туловище опутало, оплело ноги коня, сжало их каждую в отдельности страшными кольцами.
Что делает эта женщина-змея с юношей на коне? Целует? Пьет его кровь? Мы ждем объяснений, но их не будет: сейчас еще ученые сами этого не знают; ни в сказках, ни в древнем иранском эпосе ничего похожего пока не нашлось.
Но ученые знают многое другое об этих лежащих перед нами картинах.
Мы правы в одном: всадник на красном коне изображен здесь два раза; это один и тот же юноша. Он будет повторяться еще и еще на всем протяжении этой длинной и увлекательной, как страшный рассказ, картины.
Но это и есть рассказ в картинах. Некогда с замиранием сердца их разглядывали пришедшие с просьбами и жалобами в пышный дом господина далекие предки наших таджиков — согдийцы. Наверное, им все это было понятнее, чем нам; вероятно, не раз слышали они эту неизвестную нам легенду о прекрасном юноше и коварной змее. Но даже если легенда слышана десятки раз, впечатление от картины не слабее. Она потрясает сердца, должна потрясать, иначе зачем бы писал ее художник? Ведь искусство и тогда должно было, как и теперь, не только радовать глаз, но и волновать душу. А художники древности прекрасно умели и устрашить, и убедить, и научить.
Это было в те времена, когда проповедники новой религии, «люди в белых одеждах», водили за собой живописцев, чтобы наглядно доказывать преимущества своей веры. Говорят, сам пророк Мани, которому ангелы открыли тайну света и тьмы, добра и зла, сам божественный Мани был живописцем, подобного которому нет и не будет вовек. Его «откровение» стало религией бедных и угнетенных и жестоко преследовалось.
В книге великого персидского поэта Фирдоуси «Шахнаме» рассказывается о большом споре, который кончился смертным приговором одной из спорящих сторон.
Персидский царь Бахрам I принудил Мани выступить в открытом споре с жрецами-огнепоклонниками, которые не признавали никаких изображений божества. Вот что говорит жрец, обращаясь к Мани:
