Шагая в сторону Невского, мы ни единым словом не обмолвились об этих женщинах, а о чем-то совсем другом говорили… Строго говоря, голода в Питере тогда не было. На карточки прожить можно было. То был не голод, а недоедание. Судьба как бы тренировала, подготавливала нас к блокаде, к Великому Голоду. Многие питерцы к тогдашним продовольственным неполадкам относились без особого уныния».
Что в это время ели рядовые москвичи, можно узнать из коротких обмолвок Булгакова в черновиках «Мастера и Маргариты». Например, в одной из первых редакций сцены на патриарших прудах Воланд говорит Иванушке: «Клянусь подолом старой сводни, заседание не состоится, а вечер чудесный. Из помоек тянет тухлым, чувствуете жизненную вонь гнилой капусты? Горожане варят бигос… Посидите со мной…»
Бигос – это блюдо польской, белорусской и литовской кухни из тушеной капусты с мясом, еда сытная и дешевая.
В кастрюле 1/2 ст. ложки муки поджарить с 1 ст. ложкой масла, развести бульоном или кипятком, вскипятить, положить 2–3 соленых огурца или 3–4 кисловатых яблока, нарезанных ломтиками, и 2–3 стакана кислой капусты. Нарезать квадратиками остатки жаркого или телятины (ветчины без сала или сосисок) и дать 2–3 раза вскипеть. Для настоящего литовского бигоса вместо мяса и бульона употребляется сало, и тогда бигос долго тушат.
В другом отрывке упоминается, что события начались «с восьми часов утра, когда только-только устанавливались очереди за яйцами, керосином и молоком».
Не будем также забывать, что в «Мастере и Маргарите» речь идет о столице страны и о ее привилегированных жителях. Не случайно на входе в «Грибоедов» стоит швейцар, который бдительно следит, чтобы туда не проникли те, кто не имеет отношения к МАССОЛИТУ. Привилегии такого рода были характерной чертой Советского Союза, где далеко не все можно было купить за деньги, но многое становилось доступным благодаря положению и связям (что наглядно демонстрировал еще профессор Преображенский в «Собачьем сердце»).
А лососину (которая, в отличие от осетрины, была скорее «визитной карточкой» Северной столицы, а не Москвы) герои романа видят только в Торгсине на Смоленском рынке: «Здесь они первым долгом осмотрелись, и затем звонким голосом, слышным решительно во всех углах, Коровьев объявил:
– Прекрасный магазин! Очень, очень хороший магазин!
Публика от прилавков обернулась и почему-то с изумлением поглядела на говорившего, хотя хвалить магазин у того были все основания.
Сотни штук ситцу богатейших расцветок виднелись в полочных клетках. За ними громоздились миткали и шифоны и сукна фрачные. В перспективу уходили целые штабеля коробок с обувью, и несколько гражданок сидели на низеньких стульчиках, имея правую ногу в старой, потрепанной туфле, а левую – в новой сверкающей лодочке, которой они и топали озабоченно в коврик. Где-то в глубине за углом пели и играли патефоны.
Но, минуя все эти прелести, Коровьев и Бегемот направились прямо к стыку гастрономического и кондитерского отделений. Здесь было очень просторно, гражданки в платочках и беретиках не напирали на прилавки, как в ситцевом отделении.
Низенький, совершенно квадратный человек, бритый до синевы, в роговых очках, в новенькой шляпе, не измятой и без подтеков на ленте, в сиреневом пальто и лайковых рыжих перчатках, стоял у прилавка и что-то повелительно мычал. Продавец в чистом белом халате и синей шапочке обслуживал сиреневого клиента. Острейшим ножом, очень похожим на нож, украденный Левием Матвеем, он снимал с жирной плачущей розовой лососины ее похожую на змеиную с серебристым отливом шкуру.
– И это отделение великолепно, – торжественно признал Коровьев, – и иностранец симпатичный, – он благожелательно указал пальцем на сиреневую спину.
– Нет, Фагот, нет, – задумчиво ответил Бегемот, – ты, дружочек, ошибаешься. В лице сиреневого джентльмена чего-то не хватает, по-моему.
Сиреневая спина вздрогнула, но, вероятно, случайно, ибо не мог же иностранец понять то, что говорили по-русски Коровьев и его спутник.
– Кароши? – строго спрашивал сиреневый покупатель.
– Мировая, – отвечал продавец, кокетливо ковыряя острием ножа под шкурой.
– Кароши люблю, плохой – нет, – сурово говорил иностранец.
– Как же! – восторженно отвечал продавец».
Магазины Торгсина (Торговли с иностранцами) работали в 1931–1936 годах. Там можно было делать покупки за золото – не только за золотые монеты или за валюту (которой законно владели только иностранцы), но и за ювелирные украшения, и даже за золотые ложечки. Точнее, сдав золото или валюту, человек получал товарные ордера или разовые талоны, позже – именные книжки, а на них уже мог себе позволить покупать продукты или товары. Ежегодный оборот Торгсина в 1933 году составлял 106,5 млн руб.
Впрочем, как мы знаем, с осетриной в Москве не все обстояло благополучно, о чем свидетельствует знаменитый диалог между Воландом и театральным буфетчиком Андреем Фокичем Соковым из 18-й главы романа:
«– Я, – горько заговорил буфетчик, – являюсь заведующим буфетом театра Варьете…
