— Так точно, оберштурмфюрер… Яснее ясного. Вы… правильно сделали, я всё понимаю. Просто в тот момент… так было надо. Извините, если я проявил инициативу. И, если можно, не наказывайте Эриха. Это я ему приказал, когда оттаскивал вас… ну, чтобы он всё сделал… Вся ответственность на мне, командир! Мне и отвечать, если что… Только парнишку не трогайте… Он не виноват…
— Бруно, просто заткнись!!! — прорычал Шольке, испытывая непреодолимое желание добавить по роже слишком инициативному подчинённому.
Понятно, чем руководствовался его заместитель, всё просто как дважды два. Раненым уже не помочь, так и так умрут, значит нужно добить. Двое ещё могут выжить? А зачем? Чтобы распустили языки и потом у их командира, а значит и у всего отряда разведки были ненужные неприятности? Нет, надо позаботиться о том чтобы всё было идеально. Да и чего жалеть тех кто ещё час назад стрелял в них? Пусть разделят судьбу остальных! Что важнее? Жизнь двух полумёртвых британцев или же свои товарищи, которые могут пострадать от случайного срыва их сослуживца? Ответ, как говорится, на поверхности…
— Разрешите добавить, командир? — тихо спросил Бруно, с кряхтением поднявшись на ноги и отряхнув свою форму.
— Говори… — ответил Гюнтер, уставившись в пространство. Внезапно начала болеть голова и он вяло подумал чем бы её успокоить.
— Мы с Эрихом будем молчать. И всё отрицать, если что. Скажем что среди раненых оказалось двое человек которые попытались напасть на вас и Рауха, поэтому пришлось стрелять. Никто не был виноват в том что произошло, только сами англичане. Вспомните, командир, вы же сами сколько раз нам говорили что мы все одна большая семья! Один за всех и все за одного! Что все наши проблемы мы станем решать сами, без всяких посторонних! А Раух наш боевой товарищ, такой же как любой другой в отряде. Он же нам здорово помог, выжигая тот голландский дот! В Вадленкуре выкурил французов из здания, когда те стали стрелять по нашей «восемь-восемь». В Ватандаме он же сжёг тот танк который мешал наступать! Да и здесь, в этом доме не раз отличился…
— Да уж, отличился он прямо замечательно! — ядовито добавил Шольке, видя как замялся Бруно от своих последних слов. — Просто слов нет от восхищения его «способностями»!
— Оберштурмфюрер, я не спорю, он виноват в том что сорвался… виноват что не выполнил ваш прямой приказ… Но вы же сами знаете почему это случилось! — эмоционально повысил голос заместитель. — Гибель любимого брата не каждый может пережить спокойно! Я и сам не знаю что бы сделал на его месте в такой ситуации! Я прошу вас, командир… не выдавайте его! Накажите как угодно, избейте так чтобы он надолго оказался в госпитале, заставьте делать самую грязную работу… Но он же всё равно наш товарищ! Дайте ему шанс исправиться, ведь каждый может оступиться! Вы как-то сказали: «Любой из вас мне намного дороже чем остальные люди! Вам я доверю свою спину и без сомнения прикрою вашу!» Так неужели два каких-то пленных британца для вас важнее чем наш собственный боец, каждый день рискующий жизнью ради общей победы⁈
— Он, конечно, сукин сын… Но он наш сукин сын… — медленно проговорил Гюнтер, глядя на всё так же молчаливо сидевшего в углу Рауха.
— Да, верно вы сказали, командир, так и есть! — согласился Брайтшнайдер, услышавший эту фразу. — Если вы его оставите в отряде то, уверен, получите самого преданного из преданных солдат! Не ломайте ему судьбу из-за однажды совершённой ошибки!
«А так же не ломайте свою и нашу судьбу!» — мысленно добавил Шольке невысказанное своим заместителем.
Голова болела по-прежнему и Гюнтер, чувствуя себя абсолютно разбитым, молча протянул Бруно руку. Тот, без слов его поняв, снова отстегнул свою фляжку и отдал ему. Без всяких сомнений оберштурмфюрер несколькими глубокими глотками допил весь шнапс который там был, не обращая внимания на разом погрустневшего подчинённого. Может, принять первитин? Но передумал.
«Мне нужен отдых! — подумал он, отдавая пустую посудину обратно хозяину. — Нам всем нужен отдых… Иначе такие вот случаи будут повторяться и повторяться. Люди не выдерживают напряжения непрерывных боёв и лишь вопрос времени когда сорвётся кто-то ещё. Сегодня Раух и я… А завтра или послезавтра?»
Что ж, как не хотелось ему лечь на диван и закрыть глаза, надо было решать новые проблемы и воевать дальше. Но прежде всего закончить всё это проклятое, дурно пахнущее дерьмо. Подавив стон Гюнтер нехотя встал на ноги и подошёл к огнемётчику, который словно превратился в сидящую, съёжившуюся статую.
Остановившись прямо перед ним Шольке сказал:
— Роттенфюрер, встать! Смирно!
Вот она, сила приказа и армейских рефлексов, вбитых буквально в подкорку военнослужащего войск СС! Несмотря на всё своё явно угнетённое состояние Адальберт Раух тут же поднял и голову и, пусть с трудом, но сумел быстро встать. Он возвышался над Гюнтером почти на полголовы, не говоря уже о ширине плеч, но сейчас имел вид сильно провинившегося подростка, смиренно ждущего как его накажет отец или старший брат.
