— В такие моменты люди теряют самоконтроль; эти две парочки, безнаказанность и своеволие, не имеющие границ насыщения, окрыляют так сильно, что тебе кажется, когда ты иллюзорно паришь в небесах, что мир становится меньше, что он уже у твоих ног, такой сверху казалось бы крохотный, безымянный и до бренности всего сущего слабый.. — Я увлеченно вел речь и, не замечая за собой, то складывал широко расставленные пальцы веером вместе, то взахлёб жестикулировал ладонями вверх, изображая яркие полеты в облаках, как в описании слов, то с неким азартом покачиваясь в кресле вперед и назад, рассказывал о жестокости и насилии, с крадущейся улыбкой на лице, странной и не сочетаемой с содержанием кровавых историй. Но, закончив отдельно взятую мысль, я шутливо обратился к нему, этому никак не желающему заснуть лекарю душ. — Ну как вам? Бодрит в два часа ночи?
— Скорее ужасает, Ник, — глаза его были снова мрачны и причудливо щепетильны со мной, они хоть и пытались скрыть, но все же во всю полноту чувств соболезновали моему безразличному лику. — Вы же понимали, что эта одухотворенность может как возвысить вас, так и ударить в спину..
— В большинстве случаев люди быстро привыкают к хорошему результату, и мы, разумеется, были такими, — уже с горечью, что мигом обхватила мои голосовые связки под свои узда, я прошептал. — И нас, как и это большинство, опалило на самом пике..
После событий в чайхане мы, естественно, уже с умноженным составом вернулись к торжественной церемонии праздной гулянки, и к вечеру, уже знатно набравшись алкоголя и объевшись трапезой досыта, многие из нас разъехались по домам. Но Макс и я сидели до последнего, пока окончательно не остались один на один в пустующем зале. Мы беседовали о жизни, о том, что могли бы сделать, чего достичь, какими средствами… Поднимая все более глубокие вопросы друг другу, пока нас, двух пьяных друзей, не прервали..
— Извините, — трогательная скромница-официантка, легким, боязливым голоском привлекла наше внимание, стоя у нас за затылками. — Там мужчина пришёл, просит вас позвать..
— Представился? — Спросил я, отыскивая в себе крупицы трезвости.
— Нет, — она опустила голову вниз, когда мы оба обернулись на нее. — Я испугалась узнать его имя, он… Его глаза..
Тут девушка подняла свое лицо к нам, которое действительно переполнял страх, проявленный ранее в голосе, и вовсе не мы были его нерушимым фундаментом. Я кивнул ей, дав согласие, что мы скоро выйдем к неизвестному гостю, и она также незаметно умыкнула в дверях, как и явилась.
— Я зайду через главный вход, а ты иди к нему отсюда, — высказал свой план Макс, достав пистолет для меня из-за пояса брюк. — Прикроешь?
— Как и всегда.. — Ответил я и принял пистолет Макарова в руку.
— Жди звон колокольчика у входа и сразу же выходи в основной зал.. — Его ноги были настолько невероятно послушными, несмотря на долгие посиделки в компании с алкоголем, что я даже не успел опомниться, как через пару взмахов моих ресниц он исчез из виду и, уже скрывшись за запасным выходом, энергично шел вокруг здания. А ещё через пару секунд и вовсе прозвучал обусловленный звон, предвещающий мой выход.
Инкогнито расположился за самым центральным столиком, и так получилось, что мы с Максом двигались к нему на встречу с двух противоположных сторон: я с лица незнакомца, а он со спины. Испытал ли я страх, который премного напугал нашу официанту? Скажу честно, да. Мне пришлось первым из нас двоих с Максом узреть его поднятый на меня взор: мертвенно бледных, с серым оттенком глаз, цепких, как когти ястреба, и вечно блестящих одержимостью и голодом хищника на тощем кем-то сильно избитом лице, нахальном лике человека, какого исправит лишь смерть. Настолько он был самоуверен, что даже не обернулся на Макса, который бесшумно, как кошка, приближался к нему со спины.
— Максим, — голос его прорезал пространство ровно между мной и моим другом и был будто способен говорить так, чтобы его слышали только в радиусе досягаемости наших локаторов. — Ты знаешь, кто стоит над твоим премного уважаемым стариком Климом?
— Ты кто? — Макс появился у него из-за спины и по-хозяйски расселся напротив, что пришлось сделать и мне.
— А ты Еврей? — Человек с разбитыми костяшками в хлам, еле сгибая тонкие пальцы, схватился за чайничек рядом и налил для себя парящий черный напиток.
— Нет. А ты? — Макс продолжал суроветь тоном, сложив при этом руки на груди.
— Неплохо, — неназванный рассмеялся, но быстро перестал и с ядовитой улыбочкой едва заметных губ на лице выдавил из себя речь. — Сколько же в тебе дерзости, юношеского максимализма, запала, что вот-вот разорвет тебя самого на куски, и это мне нравится… Нравится, очень..
— Мужик, — мое терпение лопнуло, и я, без сил слушать этого человека, так схожего со змеёй и по своему продолговатому виду, и по отраве в словах, грубо спросил. — Ты кто?