— Я тебе не поверю! Родик, оставь Давида Ефимовича в покое!
— Па-па-па!
— Да что же это такое?! Кто его этому научил? — в отчаянии Бэлла зарылась пальцами в волосы. — Это же не ты? — спросила тихо, с непонятно кому адресованным недоверием. Хотя если бы кто-то спросил Давида, он бы ответил, что Бэлла не доверяла сама себе, своему голосу и вопросам, что в её голове рождались. С одной стороны, опыт ей, вероятно, подсказывал, что никакому мужику и в голову не придёт учить чужого ребёнка называть его папой, с другой она наверняка понимала, что лишь у Гройсмана была такая возможность.
Давид решил, что безопасней на этот вопрос не отвечать. Он подхватил Родика с пола и, усадив того у себя на бедре, заметил:
— Я же не только преподаю, Бэлла…
— А что еще ты делаешь?
— Я — неплохой медиатор. Знаешь, кто это?
Бэлла свела красивые брови над переносицей.
— Да.
— Ну вот за эти услуги мне и платят. Хорошо платят. Если ты беспокоишься на счёт того, смогу ли я обеспечить вам с Родькой безбедную жизнь, то мой ответ — «да».
Гройсман шутил. Чтобы это считать, не нужно было даже напрягаться. Но! Какого-то чёрта Бэлла этого как будто не заметила. И только лишь ещё больше рассвирепела.
— Вот значит, как ты обо мне думаешь? Полагаешь, меня можно купить?!
Не смотря на обжигающую ярость в голосе, звучал тот даже тише обычного. Впрочем, это не мешало ему произвести на Давида нужное впечатление.
— Да я же пошутил. Эй… Я пошутил, Бэлла!
— Дерьмовая шутка. Отдай мне сына и выметайся!
— Ты же сейчас шутишь? Я прав?
— Нет! Я не шучу. И запомни, заруби себе на носу! Я не продаюсь! Ни за какие деньги мира не продаюсь. Пошёл вон!
И Давид ушёл. Потому что никто и никогда за пятьдесят два года жизни ещё не говорил с ним в таком тоне. Не выгонял его, будто он бездомный пёс. Он бы не был собой, если бы кому-то, пусть даже ей, позволил говорить с собой так. Всё в нем восставало и против этого тона, и против её глупой ни чем не обоснованной обиды. Гройсман понимал, что не сделал ничего плохого, не сказал. Что он абсолютно точно не виноват в отсутствии у неё банального чувства юмора, которое позволило бы ей, как это было задумано, посмеяться.
Мелькнула даже мысль, что Бэлла просто искала и нашла повод, чтобы от него отделаться. Может, в этом был замешан тот самый Родион, весь такой из себя, при костюме и галстуке. А может, всему виной был страх близости. Иначе как объяснить, что её так взбеленило банальное замечание? Так обычно реагируют на правду те, для кого эта самая правда болезненна или неудобна.
«Я не продаюсь! Ни за какие деньги не продаюсь»…
А что, кто-то предлагал? Всерьёз ей предлагал это?
Давид плеснул себе немного коньяка и уселся на диван, откинув голову на подголовник. Как бы проще всё было, если бы он хоть что-нибудь про неё знал. Нарыть что ли? Он ведь мог попросить того же Богданова. Или поручить сошке поменьше собрать на неё папочку. Вот только от этой идеи дурно попахивало. Делать что-то за спиной у женщины, которую Гройсман уже про себя называл своей, было в целом неправильно. Но, с другой стороны, какой выбор у него оставался?
Нет! Какого хрена? Он до такого не опустится ни под каким предлогом. Может, его и выгнали, как дворнягу, но Давид себе цену знал. Как знал и то, кто он есть и что из себя представляет. И это, в общем-то, объясняло и почему он ушёл, и почему не вернётся сам, по доброй воле, даже если будет зубы сводить от желания пойти к ней, переступив через свою гордость.
Тут либо она поймёт, что попутала берега, и всё как-то наладится, либо нет, и всё закончится, толком не начавшись.
Коньяк ушёл в желудок, как дождь в сухую землю. Стакан опустел, а легче не стало. Можно было подлить, но шевелиться не хотелось. Из Давида будто выкачали последние силы. Он ощущал себя на все свои годы, хотя обычно все обстояло с точностью до наоборот. А тут ещё нога, как на грех, начала ныть. Что объяснялось серыми затянувшими небо тучами.
Долго он так просидел. Наступил вечер. Сумерки растушевали контуры комнаты, стёрли углы… И за исключением молотящего в жесть отлива дождя да грома, в комнате было тихо. Может только благодаря этой тишине он и различил в общем-то едва слышный звук. Будто в дверь кто-то скрёбся. А уже сердце подсказало ему, и кто это был, и зачем этот кто-то пришёл. Давид вскочил. Травмированная нога, затёкшая от долгого сиденья, подвела, он чуть не пропахал носом пол, удержавшись стоя каким-то чудом. Прихрамывая добежал до двери. Заглянул в глазок и, никого не увидев за дверью, зачем-то её открыл.
— Бэлла! Ты что-то хотела?
Она замерла, стоя к нему спиной, с рукой зажатой на дверной ручке. Уже готовая вернуться в свою квартиру.
— Эм-м-м…
На языке Давида крутились десятки… нет, сотни наводящих вопросов. Но вся его мужицкая суть противилась тому, чтобы произнести вслух хоть один. Возможно, кто-то бы сказал, что он ведёт себя недостойно, как обидчивый пацан, но… Дело ведь не в этом. Дело в уважении. Ему важно было, чтобы Бэлла поняла, с чего не стоит начинать отношения. Как нельзя ни с ним, ни с любым другим, хоть на грош уважающим себя, мужчиной.
