В ярости Рафаэль от души врезал кулаком по росшему неподалеку дереву и ссадил костяшки. Машинально взглянул на ободранную руку и вспомнил осторожные прикосновения Габриэль и ее слова «сначала я взгляну на ваши руки». Он глухо зарычал и до боли закусил губу. По подбородку потекло что-то мокрое. Рафаэль вытер лицо тыльной стороной ладони. Кровь. Он ускорил шаг. Больше всего ему сейчас хотелось попасть домой и никого не видеть. Даже мать и брата. У отца все равно заседание в генштабе, которое продлится до позднего вечера. А еще хотелось отрубиться и ничего не чувствовать, потому что иначе он так и будет вспоминать эти прикосновения. И осознавать, что никакие другие ему не светят. Только руки. Только через стерильные перчатки. Лишь раз он смог прикоснуться к ней как к обычной женщине. Уговорил на танец на юбилее капитана. Он уже тогда понимал, что влюбился без памяти. Она была в его руках. Она была близко. Он держал ее и вел в танце. Она улыбалась. А в глазах – плохо скрытое беспокойство на грани паники. Как будто сейчас ей придется отбиваться от десятка вооруженных головорезов в одиночку. За что ему это? Почему единственная, кого он любит, летает с ним в одном экипаже, и быть с ней – это создавать ей и себе неприятности по службе? Да какое там «быть с ней», сейчас она добровольно даже не посмотрит в его сторону. И капитан еще ясно дал понять, что лучше пожертвует им, чем идеально подходящим его экипажу корабельным врачом. Естественно. Врач должен быть в экипаже своим, знать особенности каждого, и психологические в том числе. Это помогает им работать эффективно. В уставе даже небольшие послабления для медслужбы есть. Так что о том, чтобы отпустить с корабля врача, который любит экипаж как семью, для капитана и речи быть не может. Ничего удивительного, что он вышел из себя. А кто бы на его месте не взбесился.
Ноги сами принесли Рафаэля к магазину спиртных напитков. Выбрав пару бутылок нордиканского односолодового виски, он расплатился через комм-код, радуясь, что магазин с полным самообслуживанием – контактировать с живыми людьми он был сейчас не в состоянии. Дома, никому ничего не объясняя, заперся в комнате и заранее приготовил постель на своей узкой тахте. Все равно потом отрубится. Пусть сразу будет площадка, куда падать. Засыпать в одежде на неразобранной постели – значит обеспечить себе отвратительное утро, а ему и так погано. Рафаэль достал стакан, откупорил бутылку и налил себе виски.
В дверь осторожно постучали. Рафаэль открыл. Мать молча протянула ему бутылку минеральной воды и инъектор с «тоником».
– Спасибо. У меня есть в аптечке спрей, – сказал Рафаэль.
– Рафи, я не знаю, до какой степени ты напьешься. И ты тоже. Выглядишь ты, честно говоря, ужасно. Не буду лезть тебе в душу и тем более читать лекции. Ты большой мальчик, сам все знаешь и умеешь отвечать за свои поступки. Мне достаточно того, что ты не станешь буянить и крушить мебель. Но похмелье – штука коварная. Так что если спрея не хватит, вот тебе инъектор. И все же надеюсь, что ты остановишься вовремя.
Через дверь Рафаэль еще услышал, как она объясняет Эрику: «Ему просто надо побыть одному». Он благодарно улыбнулся и снова наполнил стакан.
43.
Эрик очень не любил не понимать, что происходит. А сейчас он не понимал ничего. Раф, конечно, никогда не отличался общительностью, но после вылета всегда находил время поговорить с братом. Тем более после той истории, когда «Сирокко» пропал на месяц. Осенью было здорово. Они даже успели вдоволь погулять по городу, и Раф смеялся и рассказывал интересные истории. А вот с зимы Раф стал какой-то странный. В отпуск решил лететь один. Это еще ладно, действительно, не с родителями же в двадцать восемь лет отдыхать, тем более что отец занят на службе, в этом году отпуска у них не совпадали. Эрик тоже не мог ехать с ним – курсы. Хорошо еще, в Клэр-Фонтэн съездили. Энсин Деверо – прекрасный человек, и чего брат на него фыркал, спрашивается? Но вроде перестал. Как раз после того летнего вылета и перестал. А теперь вот рванул один в отпуск. И даже не сказал, куда. Махнул рукой – мол, сначала на Азуру, а там, может, попутешествую. Это Раф-то, который без подробного плана даже в магазин за углом не выйдет. Наверное, самому скучно стало так жить. Эрик бы точно не смог. Сам он за два месяца, к собственному удивлению, даже соскучиться не успел – Клэр-Фонтэн, рассказы Эжени, тренировки со Снайпером… Да, звать сержанта Вонга по имени Эрик отвык за два дня. И очень радовался, что такой боец хвалит его успехи. Но и гонял его Снайпер куда больше, чем даже того же Костю. И называл своим учеником.
