Только в палате, где Кольцов лежал один, он впервые всерьез понял, каким опасным делом занят. Действительно, это не у воров или бандитов, а у него, выходит, жизнь -- копейка, те могут позволить себе не рисковать раз в три дня... Сегодня избежать пули на его работе практически невозможно, ведь стреляют, не задумываясь, и стар и млад, оружия на руках -- море. Каждое следующее дежурство могло стать для них последним, потому и стали уходить от него люди, умирать непонятно за что не хотелось никому. И в эти трезвые минуты прозрения Кольцов дал себе твердое слово: после выписки из больницы он возь-мет отпуск без содержания и вплотную займется Гномом, а значит, надо быть готовым рвануть за кордон в любой момент. Он больше не хотел подставлять свою широкую грудь под бандитские пули.
Единственным утешением в эти дни стало примирение с женой, которая прибежала в госпиталь ночью, как только узнала, что Герман ранен и попал в больницу. Ради этого, если знать раньше, может, сам полез бы под пули. Женщин понять и легко, и невозможно -- где-то он вычитал такое изречение, но только теперь осознал эту путаную мысль.
Однако в радостном настроении ему пришлось пребывать недолго -- на четвертый день к вечеру в палате появился Хавтан. Весь его вид говорил о том, что случилась беда, таким растерянным старого люберецкого друга Самурай не видел никогда. Хавтан поставил на прикроватную тумбочку два больших пакета с гостинцами, потом вернулся к двери, выглянул в коридор и, поплотнее прикрыв ее, сказал подавленно:
-- У меня крупные осложнения с братвой, и тебя, как назло, угораздило...
-- Что случилось? -- еще не чувствуя, что происшедшее относится и к нему, спросил Кольцов.
-- Гнома выкрали, -- выдавил из себя хозяин ресторана, тяжело опускаясь на стул около кровати.
-- Как выкрали? Кто выкрал? -- Самурай резко оторвался от постели, чего ему делать было нельзя, но сейчас он даже не среагировал на полоснувшую ножом боль в груди.
-- Знал был прикуп, жил бы в Сочи, -- попытался жалко отшутиться никогда прежде неунывающий, а теперь потухший Хавтан. -- Знаю только, что кто-то очень крутой, для него жизнь человеческая и копейки не стоит. Пришмолял двоих охранников и еще одного парня, который еду доставлял из моего ресторана. Еще у них там девка была, совсем молоденькая, может даже еще школьница, -- они ее как раз трахали по очереди. Конечно, и проститутка, и тот, что жратву носил, не входили в планы этой сволочи, но он не мог оставлять свидетелей. Всех расстрелял, да и то сказать -- и оружие хорошее имел, которое тут же, на месте, и оставил, немецкий "люгер". Представляешь картину: лежат вповал баба голая и три мужика без штанов вокруг, а Гнома и след простыл... Если бы Шаман с Дантесом не вступились за меня, наверное, мне и самому бы хана пришла...
Кольцов безнадежно молчал, и Хавтан не осмелился его потревожить, решив, что чудом избежавший смерти Герман поражен безжалостностью киллера, недрогнувшей рукой отправившего на тот свет четырех молодых людей. Но Самурай думал вовсе не о жертвах и даже не о Хавтане, которому теперь тоже придется несладко, он понял, что мечта о вилле на берегу моря, о прогулках по Парижу или Риму так навсегда и останется несбывшейся мечтой. Поняв это, Кольцов даже застонал, теперь он корил себя за то, что в тот вечер в "Золотом петушке" не сказал Хавтану прямо -- отдай Гнома!
Хавтан поднялся со стула, намереваясь, видно, уходить, но потом, словно утопающий, который хватается за соломинку, спросил:
-- Ты, случаем, никому после той встречи не говорил, что бухгалтер Шкабары у меня? Что-то на свою беду я расхвастался в тот вечер...
-- Не держи глупости в голове, -- угрюмо бросил Самурай, ощущая, как все сильнее разгорается боль в груди. -- Ищи в другом месте, я никому не говорил. Зачем мне поперек своего интереса идти?..
-- И то верно... -- И Хавтан, не попрощавшись, двинулся к выходу.
Когда дверь за ним закрылась, из груди Самурая невольно вырвался дикий крик, похожий на вопль раненого животного. Так обычно кричат в истерике и горе люди, когда теряют самых близких и родных. Он понял, что сегодня умерла его мечта. Понял и заплакал... Заплакал впервые с тех пор, как стал мужчиной.
Глава 10. Саквояж Али-Бабы
1
