Карлен Татлян постепенно обживался в Москве, привыкая к ее сумасшедшему ритму, непредсказуемости, соседству высокого и низкого, кричащей роскоши и убогой нищеты, падениям и невероятным взлетам людей, еще вчера проживавших в коммунальных хрущобах и существовавших впроголодь от зарплаты до зарплаты. Американская легенда, американская мечта, американская сказка, что старательный и пробивной мальчик, чистивший ботинки у входа в богатые отели, долгими и упорными трудами к старости стал миллионером, владель-цем заводов, пароходов и акций, тут могла вызвать лишь жалость к мальчику, потратившему жизнь ради какихто миллионов. Американский миф в России тускнел, не вызывал оптимизма. Карлену было даже жаль американцев, ведь тот мальчик был символом США, образцом стопроцентного янки. В Москве Карлен впервые усомнился в американских ценностях. Тут, в России, в столице, все вершилось с русским размахом, здесь молодые и красивые, полные всех земных желаний становились богатыми, по американским меркам, в одну ночь, с одной операции, ну в худшем случае -- за месяц-два. И Карлен видел это собственными глазами. Он попал в Россию в интереснейшее время, когда стали издаваться новые газеты и журналы, как грибы после дождя, появлялись новые эстрадные коллективы, оркестры и балетные труппы, да и звезды европейского или мирового значения, почуяв реальные перемены в России, стремились в Москву, ибо по-настоящему жизнь бурлила только в столице. Карлен и этому нашел объяснение: в какой-то газете он вычитал поразившую его цифру -- восемьдесят пять процентов российских капиталов крутится в Москве. И как же не верить в российские перемены, не восторгаться ими, если за год с небольшим пребывания в Москве его родственники Казаряны, проживавшие до того в Чертаново, в трехкомнатной малогабаритной квартире-хрущобе, переехали в центр, на улицу Ямского поля, в пяти минутах хода от Тверской, неподалеку от знаменитой клиники Бурденко. Причем заняли весь этаж, самый дорогой, с пентхаусом, ставшим столь модным в последнее время в столице. Казаряны занимали две большие квартиры на двенадцатом этаже, в одной, шестикомнатной, с двумя ваннами, двумя туалетами, разместилась вся семья дяди и тети Карлена, а в четырехкомнатной поселился один Ашот, владелец фирмы "Арарат". Бурный всплеск частного бизнеса, в том числе и торговли с Америкой, позволили клану Казарянов сделать такой головокружительный рывок.
В квартире Ашота одна просторная комната была выделена Карлену, и Татлян без долгих уговоров переехал к родственникам. Теперь квартирные, что он получал от газеты "Лос-Анджелес таймс", репортер светской хроники мог потратить с большим удовольствием. Да и тут, в армянской среде, -- а дом на три четверти состоял из армян, -- ему было куда легче затеряться. А догляд за ним, как он предполагал, рано или поздно все равно обнаружится. Русская разведка и контрразведка после нокаутирующих ударов реформаторов медленно, но верно приходила в себя, пытаясь вновь занять в государстве подобающее ей место. Пока Карлен Татлян, имевший в ЦРУ кличку Норман, хвоста за собой не чуял, однако на всякий случай поберегся -- переезд к Ашоту и был одной из таких мер.
Конечно, Карлен Татлян запрограммировал свою жизнь на успех, на ошеломительную карьеру, но то, что он увидел вокруг себя в Москве, внесло сумятицу в его планы, в жизненные ориентиры. Здесь проблемы, даже глобальные, старались решить одним махом или в один присест -- такого ни в Америке, ни в Европе он не встречал, да, пожалуй, и не слышал о таком, хотя случайный успех выпадал кому-нибудь и там, но на Западе ни один серьезный человек не ориентируется только на везение или удачу. Сквозь зыбкое марево успеха видится все тот же трудолюбивый и упорный мальчик, начинавший свой путь чистильщиком обуви.
